Меня, математика, занимающегося проблемами моделирования, все больше привлекает возможность сделать предметом своих исследований исторические процессы. Попробую объяснить, почему.
Сегодня бессмысленно обсуждать значение эксперимента в физике. Как бы ни были развиты дедуктивные методы, какого бы успеха ни добивались физики-теоретики, создавая формализованные модели, эксперимент или практическая проверка останутся и фундаментом, и верховным судьей для любого знания. Причем надо иметь в виду не только активный эксперимент, который экспериментатор ставит сам. Очень часто мы попросту не можем воспроизвести процессы, которые нас интересуют. В этих случаях мы наблюдаем и накапливаем факты. Такой «пассивный эксперимент» всегда играл огромную роль в естественных науках. Наблюдения за движением небесных тел подготовили эру великих открытий эпохи Возрождения.
Трудности экспериментальных методов исследования в общественных науках объясняются, в частности, ограниченными возможностями активного эксперимента. Что касается прямого наблюдения, регистрации, и классификации фактов, то здесь возможности огромны, их-то и реализует история. История - это кладезь фактов, к которым мы неизбежно обращаемся, развивая ту или иную общую концепцию, на которых проверяем работу многих моде^ лей.
Сегодня научный анализ с применением ЭВМ практически еще не используется исторической наукой. Основные усилия «машинных» математиков направляются в экономику, где результат их работы может быть оценен элементарно - в рублях. Однако разработка исторических проблем, возможно, даст не менее весомый вклад. Ведь история - это работа на будущее. А, как известно, только зная будущее, можно с открытыми глазами творить настоящее.
УСПЕХ ПОДОБНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ будет в значительной степени определяться тем, насколько историки, и математики научатся понимать друг друга. Поэтому есть смысл обсудить обстоятельства, затрудняющие общение историка и математика.
Анализируя дискуссии, и разговоры, которые мне приходилось вести с историками, я, кажется, понял, что нам мешает начать интенсивную совместную работу. Человек, получивший физико-математическое образование, ценит не столько само следствие, сколько ту теорию (ту концепцию), которая позволяет получать эти следствия. Общая цепочка логических заключений, объединяющая многочисленные факты и позволяющая получить новые, уже не прибегая к наблюдениям, - вот то, к чему прежде всего стремится математик или физик. Физик ценит Тихо де Браге за те тщательным образом поставленные наблюдения, те факты, которые позволили Кеплеру сформулировать его законы. Однако Кеплер и Тихо де Браге стоят для него на разных ступенях лестницы величия. Эксперимент Мейкельсона и Морли имел эпохальное значение. Он подвел черту под сомнениями теория Ньютона отнюдь не универсальна, более того, она просто неверна. Но разве можно сравнить значение этого эксперимента, как бы уникален он ни был, с тем, что сделал Эйнштейн, разрубив гордиев узел всех противоречий. Эйнштейн создал фактически новое мировоззрение в физике.
С такой же манерой оценивать науку подходит математик, и к истории. Он сразу хочет понять, почему так, а не так. Его меньше интересуют факты, он стремится, как можно быстрее увидеть скрытые пружины, которые ими управляют. Но история - это совсем не физика.
Огромное, все нарастающее количество фактов, отсутствие точной повторяемости явлений, элемент очень большого субъективизма - все это качественно затрудняет построение, каких-либо дедуктивных теорий, даже классификация наблюдаемых фактов - весьма непростое дело. У историков, естественно, выработалась своя манера работать, свои критерии и оценки, отличные от выработанных физиками. Неизбежно их основные усилия направлены на скрупулезное накопление фактов. Проверка точности факта, и педантизм в его анализе зачастую ценятся гораздо больше любой самой общей дедуктивной схемы.
В общении математика с историком, как правило, возникает ситуация непонимания, которая относится, наверное, к различию в их образе мышления.
Существует интересный журнал «History and Theory». В нем всегда можно найти множество разнообразных фактов, но главное, он создает представление о манере мышления буржуазных историков и источниках агностицизма - принципа непознаваемости, в данном случае исторических процессов. Вот, например, два высказывания, весьма характерные для этого журнала:
«Как только к господству одних только сил природы присоединяется свободная воля человека, строгие доказательства исчезают»
«До настоящего времени еще не открыты достаточно надежные принципы, позволяющие дедуктивным путем определить хоть, что-нибудь, что произошло в прошлом или должно случиться в будущем»
С позиций теории познания каждое из приведенных высказываний можно подвергнуть весьма строгому критическому анализу. Но, думаю, специалисты-философы сделают это куда лучше, нежели математик. Ограничусь несколькими замечаниями, нужными нам для дальнейшего.
Из контекста статьи, откуда взято пер-, вое высказывание, следует, что понятие «строгое доказательство» далеко от математического. Надежное, убедительное - вот, что подразумевает ее автор, видный немецкий историк. Если принять такое определение строгости, то приведенное высказывание, по существу, отрицает познаваемость исторического процесса. С этой точки зрения действительно не остается ничего, как собирать калейдоскоп удивительных фактов, и восхищаться невероятной фантазией Творца, создавшего это фантастическое нагромождение фактов, хаос человеческих судеб, величие и падение цивилизаций!
Второе высказывание, принадлежащее крупному английскому теоретику, также вызывает чувство протеста. Вспомним хотя бы учение о формациях, которое, вероятно, один из самых ярких примеров существования объективных законов управления историческим процессом. Уже одного этого примера достаточно, чтобы утверждать право на существование дедуктивного способа мышления. Но ведь это далеко не единственный пример.
С тех пор, как вышла книга Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности, и государства», прошло много лет. Сегодня мы знаем все ступени антропогенеза - лестницы, приведшей человека на современную ступень развития. Нам известна не только общая линия развития синантроп - питекантроп - неандерталец - кроманьонец, но и огромное количество промежуточных форм. И хотя сегодня мы знаем смысл большого числа ритуальных правил, половых запретов, истоки религий, и многое-многое, что не было известно во времена Энгельса, именно это заставляет нас отдавать должное величию его мысли. Ибо, по существу, все новые факты, открытые антропологами, укладываются в общую схему Энгельса. В этом отношении сочинение Энгельса напоминает периодическую систем/ Менделеева. В то время, когда Менделеев раскладывал по полочкам и клеточкам химические элементы, не была известна еще радиоактивность, не было модели Бора, а о трансуранах еще не говорилось даже в фантастических романах. Но клеточки для всего были заготовлены впрок!
Говорить об агностицизме в истории, служащем источником отрицания объективности исторического процесса, больше, видимо, не следует. Советская историческая наука стоит на совершенно иных позициях. Признание объективности, и познаваемости исторического прогресса - это одна из аксиом, лежащих в ее основе. И та недооценка общих логических построений, которая удивляет в сегодняшнем историке математика, - это не следствие его агностицизма, это - следствие бедности его инструментария.
ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ ВОЗМОЖНОСТИ человека, его память в частности, чрезвычайно ограниченны. При современной технологии научного анализа каждый исторический факт ученый должен пропустить через фильтр собственного мозга. Если подсчитать количество информации, которым физически способен оперировать историк, то окажется, что оно ничтожно, во всяком случае, по сравнению с тем морем фактов, которые известны, описаны в книгах, лежат в архивах, по сравнению с тем количеством фактов, анализ которых необходим для того, чтобы увидеть ИСТИНУ, которая под ними погребена.
Историк-исследователь подавлен этим морем фактов, он ничего не может противопоставить их катастрофическому росту. Вот здесь-то, и нужен математик, который даст историку новые способы обработки информации, откроет новые возможности подготовки фактов для их анализа.
Здесь предстоит большая, причем совместная работа. Сначала надо по возможности приспособить уже существующие «машинные методы», которые апробированы в смежных науках. Затем следует постараться уяснить перспективы, возможности, и структуру специальных моделей исторических процессов. Проблема использования машинных методов в истории чрезвычайно сложна. Пройдет еще немало времени, прежде чем они станут для историка обычным инструментом. Однако уже сегодня очевидно и более или менее понятно, с чего следует начать.
Львиную долю времени историка занимает одна из основных форм его деятельности - поиск необходимой информации. Я думаю, первое, что можно реально сделать, и внедрить в практику работы историка, - это разнообразные поисковые системы. Для этого необходима, конечно, немалая предварительная работа. Надо переписать на магнитные носители памяти содержание всех книг и документов или в крайнем случае их подробное резюме. Это работа не одного дня, не одного года, но она неизбежно должна начаться, и по мере создания фонда «магнитных библиотек» историки во все большей степени будут ими пользоваться. «Магнитная библиотека» позволит совершенно по-новому организовать труд историка и полностью перестроить все архивное дело. У историка исчезнет необходимость просматривать тысячи документов, чтобы найти тот единственный, который нужен. За него это сделает машина.
Конечно, постановка вопроса в нужной для машины форме потребует от историка определенных навыков, и даже специальной квалификации. Здесь нужен определенного рода талант исходя из представления об общем массиве информации, надо уметь задавать вопросы, ответы на которые содержатся в этом массиве.
Труд историка качественно изменится, станет интенсивнее в десятки раз. Ему не придется перелопачивать тонны словесной руды. Некоторые формы сегодняшней деятельности - составление библиографических справок, всякого рода хроник и тому подобное - просто исчезнут. Часть из них можно будет поручить машине, а многие окажутся вовсе ненужными. Центр тяжести деятельности историка, освобожденного от бремени поиска факта, переместится на анализ. И здесь открываются совершенно новые возможности для творчества ученого, для проявления его индивидуальности.
В последние годы получили большое развитие разнообразные методы распознавания образов, основанные на теории тестов. Эти методы родились в пятидесятые годы в связи с проблемами диагностики неисправностей релейно-контактных схем, и ЭВМ. В дальнейшем они стали применяться во многих областях человеческой деятельности, например, в геологии для поиска редких полезных ископаемых, в медицине, географии и других науках. Я думаю, эти методы найдут широкое применение в различных областях истории. К ним можно отнести различные вопросы идентификации, и датировки текстов, предметов искусства, предметов домашнего обихода и прочего. Но область применения подобных методов не ограничивается такими относительно простыми задачами. Методы, о которых идет речь, пригодны для отыскания «существенных признаков» тех или иных явлений. Эти существенные признаки можно трактовать, как главные причины, определяющие протекание того или иного процесса.
По сути, эта методология представляет собой некоторым образом организованный перебор возможных вариантов, перечень которых составляется с участием экспертов-историков. Такое совместное участие математиков, и историков определяет успех исторической диагностики. И, наверное, бессмысленно определять, чья роль важнее. Например, в сходных работах по геологии успех зависел, может быть, в первую очередь от геологов, которые оценивали качество материала - результат математической обработки математиков.
Для наглядности приведу два типа проблем, где методы математической диагностики, по моему мнению, могут оказаться полезными.
Первый. В истории известен целый ряд случаев, когда удавалось добиваться сравнительно малыми силами выдающегося военного и политического успеха. Скажем, история Александра Македонского. Опираясь на нищую, маленькую страну с ее небольшими ресурсами, он сокрушил не только крупные, богатейшие государства древности, но, и создал мировую империю.
Не менее удивительны истории небольших шаек головорезов Кортеса и Писарро, сокрушивших империи Монтесумы, и инков. Но, вероятно, наиболее удивительна эпопея возвышения монголов. История говорит о том, что в XI или XII веках имел место демографический взрыв у степных народов, населявших степи Центральной Азии, который словно выплеснул на мировую арену сначала тюрок, а затем монголов. Впрочем, трудно думать, что численность монголов могла существенно превосходить один миллион человек. Численность населения Китая, этого извечного врага монголов, была в тот период порядка 50 - 70 миллионов. Но ведь не только Китай пал под ударами монгольской конницы. Ей покорился почти весь тогдашний мир за исключением Северной Америки и западноевропейских государств, занимавших небольшой угол карты на северо-западе. Конечно, в войсках монголов было много бойцов самых разных национальностей, но тем не менее история говорит о том, что сравнительно маленькие отряды монголов добивались совершенно фантастического успеха. Вот некоторые из фактов.
Государство сельджуков Рума было разгромлено отрядом в десять тысяч всадников. По свидетельству Гильема Робрукского («Путешествие в неведомые страны». СПБ. 1913 г.), армия сельджуков в генеральной битве насчитывала сорок пять тысяч человек, по другим данным - семьдесят пять тысяч. Камбоджа была разгромлена, и предана мечу и огню отрядом, который имел немногим более 1 000 человек. К этим примерам можно было бы добавить еще множество других. Естественно, возникает вопрос в чем при* чина этих удивительных успехов?
Мы уже говорили об особенности исторической науки, об огромном калейдоскопе фактов, которые недоступны одному человеку. Универсалов в истории нет. Более того, по мере накопления фактов наблюдается все большая специализация ученых. Существуют первоклассные знатоки истории античной Греции, Мексики, Пэру, истории монгольских завоеваний. Каждый из них в подробностях объяснит причины успехов Александра Македонского, испанских конкистадоров, и чингисидов. Но ведь очевидно, что все перечисленные факты имеют нечто общее. Для того, чтобы выявить скрытые закономерности, нужно все
Эти факты сопоставить. Человека, владеющего всей необходимой для этого информацией, просто нет. А может, и не может быть!
В подобной ситуации для решения таких вопросов неизбежно привлечение новых методов, требующих объединенных усилий квалифицированных экспертов, знатоков отдельных частных вопросов, и лиц, знающих алгоритмы, способных организовать необходимую процедуру исследования.
Второй пример, где методы математической диагностики имеют определенную перспективу, - проблема взаимного существования и проникновения культур. Проблема огромного не только научного, но, и практического значения. Развитие производительных сил во все большей степени требует концентрации резервов и капиталов. Возникают неизбежные противоречия со стремлением к национальной обособленности отдельных групп. В этих условиях понимание особенностей синтеза культур, роли экономических, моральных, политических факторов, роли традиций может сыграть решающую роль при выработке системы государственных программ. Здесь требуется многоплановый синтез, чтобы охватить эту проблему в целом, необходимо привлечь огромное количество самых разнообразных фактов.
В истории мы встречаем примеры удивительной противоречивости, объяснить которые были пока не в силах.
Болгары, тюркский народ, дают славянскому народу свое имя, но культура, язык, религия - все остается славянским. Азербайджан населяют древние албаны. И разве не удивительно, что народ средиземноморской расы полностью теряет свои исходные национальные обычаи, язык, культуру, и даже память о своем прошлом? Все становится тюркским. Объяснять это большим смешением народов и крови нельзя. Антропологический тип современного азербайджанца остался практически тем же, каким был до тюркских, и монгольских нашествий. В нем нет ничего тюркского. Антропологический же тип современных болгар значительно отличается от славянского стандарта.
Существуют многочисленные примеры, когда происходило быстрое слияние различных, казалось бы, далеких культур и происходил очень интенсивный генезис новых наций, культур, народностей. Впрочем, существуют, и обратные примеры полного антагонизма культур, который приводил в конечном счете к гибели народа.
Один из примеров такой трагедии - история народа шато (потомков гуннов). Этот маленький степной народ населял северо-запад Китая. Сотни, а может быть, тысячи лет люди шато жили рядом с китайцами. Общение было самым тесным. Но, ничего китайского они так и не смогли принять. Более того, когда буддизм начал распространяться в Китае, шато приняли христианство. Достаточно было буддизму начать терять свои позиции у китайцев, как он появляется у шато, а затем переходит к монголам. Этот маленький народ вел непрерывную войну с китайцами, иногда даже с успехом. Но финал был предопределен потомки гуннов к XIII веку исчезают с карты Земли.
Понять то общее, что объединяет, и объясняет подобные процессы, невозможно стандартными методами современного исторического анализа слишком велик объем исходного материала, его освоение лежит за пределами человеческих возможностей.
ПРОЦЕССЫ, О КОТОРЫХ шла речь, - это типичные примеры процессов, формализация которых, во всяком случае сегодня, невозможна. Значит, методы, которые необходимы для их анализа, должны опираться на специалистов в узких областях.
Математики уже достигли уровня понимания, необходимого для формирования информационных массивов и составления процедур их обработки. Казалось бы, сегодня можно начинать конкретные исследования. Однако я, как математик, могу пока говорить только о принципах их организации, о том, какая математическая техника для этого необходима. А для того, чтобы действительно добиться успеха, и получить новые результаты, необходим большой совместный труд историков и специалистов по математической теории распознавания, и организации экспертиз.
Представим, что для изучаемого процесса удастся построить модель, имитирующую его течение. Тогда возможности и глубина анализа станут совершенно иными. В наше время уже получили развитие модели, имитирующие экономические процессы, и военные действия. Здесь мы уже столкнулись с одной сложностью модели должны быть достаточно обеспечены исходной информацией. Возвращаясь к истории, можно сказать, что, по-видимому, для изучения античной эпохи или средних веков мы не можем рассчитывать на достаточно полную информацию. Имитационные модели скорее окажутся полезными для изучения новой и новейшей истории.
Думаю, очень плодотворным может быть изучение процесса развития капитализма в XIX веке. Имитационные модели позволят изучить подробно роль различных факторов экономического, правового, военного характера, которые стимулировали или тормозили развитие капитализма. Один из центральных теоретико-познавательных вопросов исторической науки состоит в том, чтобы понять границы субъективного - увидеть, что уже не зависит от личности, от ее решений, а является объективной неизбежностью.
В решении подобной проблемы имитационные модели могут оказать неоценимую услугу. Изучая предельные возможности экономики, решая некоторые задачи на максимум, варьируя на модели систему правовых отношений, и налоговую политику, мы можем обнаружить скрытые закономерности, которые объективно существуют, но которые мы не видим под спудом фактов.
В любом случае очень важно выбрать конкретный объект исследования. Одним из таких объектов изучения могла бы быть вторая половина XIX века в России от момента освобождения крестьян до отстранения Витте. Для военных историков может представить большой интерес анализ разнообразных военных операций и целых войн. Модели, которые здесь придется изучать, относительно просты, если говорить о XVIII или XIX веках.
Однако наибольший интерес будут представлять военно-экономические модели, имитирующие целую эпоху. Я думаю, что, имея в своем распоряжении вычислительную систему третьего поколения, можно поставить задачу составления имитационной модели всей наполеоновской эпохи. С точки зрения математика, такая работа была бы чрезвычайно важна. Эта эпоха великолепно изучена, мы знаем все решения, которые тогда принимались, и все следствия этих решений. Без подобной «экспериментальной проверки» на относительно достоверном материале прошедшей эпохи вряд ли можно создать систему надежных моделей анализа политической, военной и экономической ситуации, возникающей сейчас, в конце XX века. Исторический материал здесь служит своеобразным испытательным полигоном.
Историкам же анализ этой задачи позволит выявить все те же «скрытые закономерности». Наполеон мог проиграть сражение под Аустерлицем, и мог выиграть битву при Ватерлоо. Что изменили бы эти отдельные эпизоды и изменили ли бы вообще, что-либо? Насколько это отразилось бы на политической, а самое главное, экономической истории Европы?..
Все это, безусловно, работы ближайшего будущего. Я не знаю, изберут ли историки темы, о которых я здесь говорил, или выберут другие. Это не существенно. Но я уверен, что новая технология научного анализа скоро, очень скоро начнет интенсивнейшим образом завоевывать позиции в исторической науке.
