В последние годы эксперимент все чаще привлекается для анализа проблем, некогда принадлежавших этике, социологии, психологии. В нейрофизиологической аранжировке они не только становятся яснее сами по себе, но нередко такой подход радикально меняет сложившиеся представления о деятельности мозга, о сущности, и тактике лечения его болезней.
Доктор медицинских наук М. МЫСЛОБОДСКИЙ.
Наука о мозге получила право говорить о наслаждении сравнительно недавно, и потому сочетание слов «нейрофизиология наслаждения» может показаться отдающим научной фантастикой. Ведь еще вчера эта, по существу, извечная биологическая проблема рассматривалась по другим «ведомствам» - от. философии до социологии. Постепенно сложилось положение, при котором стало нормальным говорить о моральности, границах допустимости наслаждений, об их месте в жизни отдельного человека, и общества - словом, об этической стороне дела, как если бы анализ природы наслаждений был завершен.
Стратегия поведения организмов любой степени сложности определяется стремлением выжить. Под этим стремлением следует понимать не просто благие пожелания, а целый комплекс инстинктивных реакций, направленных на улучшение условий среды обитания, добычу пищи, продолжение рода, избегание угрожающих ситуаций, соблюдение некоторых гигиенических навыков, и многое другое. Все они, а среди них множество занятий не то, что сложных, а просто обременительных, по разным причинам могли бы остаться невыполненными, если бы не подкреплялись ощущением приятного. Поразительный дар эволюции в том, и состоит, что мозг фиксирует в качестве награды все то, что было отобрано организмом в качестве полезного.
- Следовательно, удовольствие - всего лишь один из инструментов эволюции, механизм выживания, столь же существенный, как сильные челюсти, зоркие глаза, быстрые ноги или острые когти. Поэтому утрата ощущения приятного, отказ от удовольствий, доставляемых жизнью, бывают равносильны отказу от самой жизни, как это случается при некоторых психических заболеваниях, когда наступает потеря того, что известный японский писатель Рюноскэ Агутагава, покончивший с собой, в предсмертном письме назвал «инстинктом жизни, животной жаждой»
Некогда исследование наслаждений было связано с желанием реализовать в этой интригующей области стремления человека познать самого себя. Сейчас анализ структуры наслаждений все больше становится задачей едва ли не диагностической, продиктованной практическими потребностями врачевания сегодняшнего дня. Впрочем, интересно, что, и в эпоху Среднего царства, за 20 столетий до нашей эры, призывы знаменитой «Песни арфиста» - «Умножай еще больше свои наслаждения, не давай своему сердцу огорчаться.» - имели выраженный терапевтический, или, точнее, профилактический, подтекст - стремление «укрепить свое сердце»
Но также, как и прежде, одной из серьезнейших загадок сфинкса эмоций, и сегодня остается вопрос «Что есть наслаждение?»
В европейской философии этот вопрос, видимо, был поставлен не ранее IV столетия до н. э. Но будущей науке о гедонизме 1 не повезло с самого начала. Удовольствие чаще всего рассматривалось, как антипод боли, которая нужна наслаждению подобно тому, как зло необходимо для оценки нравственной красоты мира. Однако страх перед болью на многие столетия стал надежным стимулом ее изучения, тогда, как гедония считалась следствием отсутствия страданий, и поэтому представления о наслаждении чаще всего располагались на задворках фундаментальных философских конструкций.
Это совсем не значит, что о наслаждениях сказано мало. Только перечисление взглядом древних потребовало бы работы значительного объема. Более того, многое из сказанного ранее может показаться сегодня удивительно современным. Правда, это не очень сказалось на успехе нейрофизиологического анализа проблемы. Дело в том, что время ранних этапов развития любой науки бывает значительно богаче идеями, нежели период ее зрелости. Высказывается больше соображений, нежели это может быть использовано для уточнения дальнейшего пути. От Аристиппа до естествоиспытателей XIX столетия масштаб гипотез, сформулированных лишь на основе метода «чистого парения разума», был таким, что потребовались фантастические открытия нашего века, чтобы современные нейрофизиологи получили возможность искать экспериментальное решение природы наслаждений.
Поэтому естественно, что, и по сей день дискуссия ведется об инстанциях нервной системы, в которых разыгрываются процессы, осознающиеся нами, как приятные, и об их нейрофизиологической сущности. Если не считать современной аранжировки, большинство подобных вопросов, по существу, повторяли те, которые занимали античных мыслителей. Правда, возникшая в XIX веке теория эмоций Джемса-Ланге принесла множество других проблем. В частности, согласно упомянутой теории, эмоция суть «слепок» нашей позы, сосудистого тонуса, степени напряжения различных мышц, и деятельности желез, и рецепторов. Следовательно, бессмысленно было искать внутримозговые центры эмоций, раз они определяются деятельностью периферических аппаратов.
Проблема удовольствия не занимала заметного места в упомянутой концепции, но все же этот вывод автоматически ставил под сомнение, и наличие где-либо в центральной нервной системе специализированных центров, связанных с ощущением удовольствия. И тем не менее немногим более 20 лет назад этот вопрос получил столь недвусмысленный ответ, что события, последовавшие за этим, оказались своего рода ренессансом в нейрофизиологии эмоций, и анализ механизмов наслаждения вступил в свою решающую фазу.
В определенные участки мозга животного вводили тонкие отрезки металлической проволоки (электроды), изолированные на всем протяжении, за исключением кончика. Ток, пропускаемый через такой электрод, раздражал небольшой участок нервной ткани в непосредственной близости от его обнаженного торца. Кнопкой или педалью, замыкающей ток, ведал экспериментатор, который включал его по своей программе на нужный период времени. Оказалось, что, раздражая различные центры, можно управлять поведением животного в довольно значительном диапазоне, превращая, например, ласкового, ленивого кота в напряженного, агрессивного зверя, а сытое животное побуждать беспокойно искать пищу, и т. д. Это значило, что мозг все же располагает центрами, управляющими эмоциональными реакциями, и не исключено, что среди них есть структуры, ведающие ощущением удовольствия. Конечно, хорошо бы иметь более определенный довод типа обычного словесного отчета собеседника о том, что приятно, а, что нет, но, увы, только в сказках животные вступают в равноправную беседу с человеком.
А что, если само животное сделать экспериментатором, и заставить управлять программой электрического раздражения по своему выбору? Эта счастливая мысль пришла в голову американским исследователям доктору Олдсу, и доктору Милнеру, которые осуществили захватывающе простой, и предельно наглядный эксперимент.
В камеру, где исследовалось поведение белых крыс, была вмонтирована миниатюрная педаль, нажатие на которую вызывало замыкание электрической цепи, соединенной с некоторыми внутримозговыми электродами. Суетливые, и любопытные животные тотчас заметили новую деталь в обжитом доме, и пытались ее освоить. Несколько пробных нажатий -, и вот уже ничего на свете более не интересует крысу ни вкусная пища, ни наличие в камере партнера противоположного пола, ни сигналы опасности. Она готова терпеть в это время, и удары электрического тока, активно сопротивляется попыткам отогнать ее от педали, и устремляется к пей даже через специальный металлический пол, находящийся под током. Казалось бесспорным, что центры наслаждений наконец найдены.
Темп самораздражения таких центров, точнее, различных точек, варьировал от 20 - 50 до нескольких тысяч нажатий в час, что казалось вполне демонстративной мерой удовольствия. По крайней мере этот вывод не расходился со здравым смыслом. Кто станет столь самоотверженно добывать себе все новые, и новые порции электрических неприятностей? Конечно же, так трудиться можно лишь во имя наслаждения.
Об этом, как будто свидетельствовал, и еще один эксперимент. Стоило передвинуть электрод порой всего на доли миллиметра, как он мог попасть в такую область, раздражение которой вызывало панический ужас, и расценивалось животным, как наказание. Однократного знакомства с таким раздражением вполне достаточно, чтобы начисто отучить животное подходить к педали. Если же экспериментатор брал в руки управление экспериментом, и сам раздражал такую зону мозга, это приводило к катастрофическим последствиям. Вот, как описывает результат такого эксперимента на обезьянах доктор Дж. Лилли «Животное становится раздражительным, при приближении к нему кусается, царапается, отказывается от пищи. Вся съеденная пища задерживается в желудке, и в течение ночи выходит с рвотой. Кожа, и слизистые становятся серыми, и бледными. Частота сердечных сокращений нарастает. В конце концов обезьяна становится апатичной, и относительно ареактивной»
Было очевидно, что, и радость, и страдания располагают собственными внутримозговыми механизмами. «Не находится ли рай, и ад в мозгу животного?» - шутит по этому поводу видный американский нейрофизиолог доктор Мэгун.
По изначальным данным Олдса, территория «рая», однако, оказалась огромной, и составляла до 35% всех изученных участков мозга, тогда, как «ад» располагал всего 5% мозговой ткани. Остальные точки были эмоционально нейтральными. В последующих экспериментах различных исследований, и в том числе самого Олдса эти цифры были существенно уточнены. Но поразительно, что во всех случаях, и у животных любого вида преобладание территории, занятой «раем», то есть зонами наслаждения, было совершенно закономерным. Что бы это могло значить? А вот, что. Если акт самораздражения принять в качестве лабораторного эквивалента удовольствия, и допустить, что процессы, лежащие в основе самостимуляции, связаны исключительно с повышением возбудимости нервной ткани, тогда, согласно несложному силлогизму, ощущение удовольствия проистекает от повышения активности нервной системы.
Но это еще не все. Поскольку, как уже было упомянуто, большинство нервных центров «предпочитает» работать в этом режиме, Олдс приходит к заключению, что «нельзя рассматривать мозг, как систему, стремящуюся уменьшить собственное возбуждение, так, как значительная его часть проявляет тенденцию к увеличению своего возбуждения»
Кажется, что эта формула не только дает вполне ясный ответ на первый из перечисленных выше вопросов, но ставит под сомнение один из важнейших принципов организации деятельности биологических систем, и нервной системы, в первую очередь - принцип гомеостаза, принцип неизменности возврата активности к исходному уровню после нанесения раздражения, иначе говоря, принцип равновесия, покоя, стремления к сохранению постоянства внутренней среды. Но не будем торопиться, ибо, как заметил Анатоль Франс, «наука непогрешима, но ученые постоянно ошибаются». Попробуем рассмотреть это следствие немного внимательней.
Еще Аристотель замечал, что, хотя наслаждение, и сопровождается активностью, и нередко без нее просто немыслимо, в свою очередь, активность не тождественна удовольствию, являясь скорее ее инструментом. Это рассуждение вполне применимо к самораздражению. Накопилось немало примеров тому, что самораздражение, безусловно, будучи двигательной активностью, в конечном счете ведет к торможению поведения - блокируется деятельность зон наказания, снижается реакция на боль, и т. д.
У человека, где раздражение зон удовольствия применяется с лечебной целью, стимуляция такого классического центра удовольствия, коим является перегородка (образование, располагающееся в глубине лобной доли), снижает двигательную активность, приводит к успокоению, падению частоты сердечных сокращений, ускоряет привыкание к беспокоящим раздражителям, замедляет электрическую активность мозга, и ведет к развитию здорового физиологического сна. Если пытаться дать характеристик ку природе наслаждений по характеру нажатий животного на педаль, то по крайней мере кажется, что, помимо наслаждения активирующего, существует, и «наслаждение убаюкивающее». Есть основания заподозрить, что, и нейрофизиологическая основа обеих форм удовольствия едина.
Иначе говоря, это значит, что при высоком темпе самораздражения мозг, как бы получает меньшую дозу удовольствия, и потому вынужден добывать его более энергично. В то же время при низком темпе самораздражения каждый стимул вызывает более продолжительное удовольствие, нейрофизиологически точно того же качества. Чтобы показать это, нам предстоит рассмотреть некоторые иллюстрации, и комментарии к ним. Начнем с рис. 1.
Приведенная схема организации торможения (она, как, видимо, успел заметить читатель, построена на принципе отрицательной обратной связи) получила название возвратного торможения. Схема эта свойственна большинству нервных центров, включая и те, которые животное стремится раздражать повторно. Отсюда следует, что. электрическое раздражение во время сеанса самостимуляции способно вызвать не только возбуждение, но, и торможение нервных клеток.
Из логики организации торможения, представленной на схеме, прямо следует (и это было показано экспериментально), что порог тормозных потенциалов выше, нежели возбуждающих, ибо они активируются после возбуждения, да и то лишь при чрезмерных значениях последнего. Такое тормозное действие можно уподобить крайней степени негодования, которое вы обрушиваете на человека, настойчиво испытывающего ваше терпение. Ваши неодобрительные взгляды, и тактичные замечания он не замечает, только вспышка гнева была способна на некоторое время унять его. Можно заключить, что тормозные пороги этого человека слишком высоки, для него лишь гнев есть первый сигнал чужого неодобрения, который он способен заметить.
Этот грубый пример дает некоторое представление о направлении мыслей исследователей, обративших внимание на то, что пороги реакции самостимуляции весьма высоки. Будь она связана исключительно с активацией нервных элементов, то есть с развитием возбуждающих потенциалов, интенсивности раздражающих токов были бы значительно ниже тех, которые обнаружены в эксперименте. Не есть ли это показатель того, что именно тормозной компонент реакции и есть та «лакомая» прибавка к суммарному потенциалу, вызываемому ударом электрического тока, которая побуждает животное искать повторного раздражения мозга?
Сразу ответим, что возможно. Но, к сожалению, результаты экспериментов, на которых базируются приведенные выше рассуждения, имеют одно весьма существенное ограничение они получены на наркотизированных или обездвиженных животных, жестко фиксированных в специальных приборах, то есть в так называемом «остром эксперименте». Его можно уподобить «дознанию с пристрастием», когда на вопросы исследователя мозг исторгает крик или стон. В то время, как там, где речь идет о наличии или отсутствии наслаждения, желательно, чтобы эксперимент шел на животных, свободно передвигающихся, и располагающих определенной свободой выбора хотя бы некоторого минимума ситуаций.
Для этого стали вживлять внутримозговые и корковые электроды. Изучая электрическую активность избранных структур мозга животного, выяснили, что во время еды, питья, оргазма, и прекращения боли в коре мозга и некоторых подкорковых центрах возникают своеобразные высокоамплитудные медленные ритмы. Их параметры, и форма в перечисленных ситуациях весьма близки, что позволяет говорить о них, как о своеобразных универсальных показателях, «метках» наслаждения.
Правда, сведений о подобных ритмах все еще очень мало, да и те, которые имеются, во многом будут уточнены в процессе дальнейшего анализа. Важно, однако, подчеркнуть следующее. Ритмы, идентичные по своей природе «волнам удовольствия», можно навязать животному искусственно - введением некоторых фармакологических препаратов или небольшой травмой в определенных центрах головного мозга (см. рис. 2 на стр. 42).
Итак, оказывается, что голодные, и мучимые жаждой крысы после подобных воздействий успокаиваются, перестают интересоваться располагающейся рядом поилкой, не замечают партнеров противоположного пола, и несравненно более хладнокровно реагируют на болевые стимулы - словом, ведут себя совершенно гак же, как, и во время электрического самораздражения мозга.
Интересно, что животные, обычно раздражавшие свой мозг в очень высоком темпе, после введения таких веществ или подобных операций в значительной мере теряют интерес к самостимуляции и уж во всяком случае, нажимают на педаль значительно реже. Ведь отныне им нет необходимости столь энергично добывать себе те радости, которые теперь мозг продуцирует сам по себе. Таким образом, «ритмы удовольствия» связаны не только с ретроспективной гедонической оценкой конкретной ситуации скорее они являются более общим, интегральным (и потому обычно неспецифическим) показателем удовлетворения основных потребностей организма.
Эти ритмы были подвергнуты тщательному нейрофизиологическому анализу. И каково же было изумление исследователей, когда обнаружилось, что их формирование немыслимо без участия рассмотренных выше механизмов торможения. Изложение результатов этих работ в весьма эскизном варианте содержится в рис. 3.
И хотя на самом деле этот ритм является комбинированным процессом, состоящим из чередующихся волн возбуждения, и торможения, по своему конечному влиянию на поведение животного он, несомненно, является тормозным процессом, близким тому, который лежит в основе одной из форм нормального сна. У Р. Клер Мефистофель восклицает «Сон. Как везет людям! То, что они называют раем, быть может, и есть просто сон»
Каждый из нас может засвидетельствовать, что он знает о наслаждении лишь то, о чем ему сообщают его органы чувств. Однако в каждом конкретном случае бывает не просто определить, деятельности, какого из них мы обязаны в наибольшей степени. И происходит это вовсе не потому, что много остается за порогом сознания или вообще не воспринимается на рецепторном уровне, подобно наслаждению сном. Простейший пример. Казалось бы, можно считать, что наслаждение от пищи, когда развиваются рассмотренные выше мощные синхронизированные ритмы, связано с сигналами от вкусовых сосочков языка. Но, как выяснилось, не только с ними. Когда в камере, где кормили животное, выключался свет, «волны удовольствия» немедленно исчезали. Трудно утверждать, что крысы или кошки, на которых проводились опыты, теряют вкус от того, что зрительная система более не принимает участия в трапезе. Но все же многие из нас, видимо, заметили, что даже простая пища несравненно приятней, когда мы едим в хорошо освещенной комнате, и некоторые непроизвольно добавляют освещение, садясь за стол.
Такие синхронизированные колебания коры мозга вызываются, и другими компонентами, из которых складывается чувство насыщения пищей, - от наполнения желудка до повышения концентрации сахара, и прочих веществ в крови. Например, профессор К. В. Судаков воспроизвел «пищевую» синхронизацию электрической активности коры, введя внутривенно голодным животным раствор глюкозы. Кстати, «голодная» электроэнцефалограмма, напротив, отличается низкой амплитудой, и высокой частотой. Поскольку именно подобный тип биоэлектрической активности вообще характерен для большинства стрессорных ситуаций, синхронизирующие, а в бытовом смысле успокаивающие свойства пищи, видимо, и являются стабилизатором чрезмерных эмоциональных реакций. Очевидно, и реактивное стремление к пище невротиков, и здоровых лиц в моменты потрясений, гнева, неурядиц служит своего рода регуляторным механизмом, который уменьшает опасность устойчивой десинхронизации электрической активности мозга. Судя по многим сотням экспериментов, и многовековому клиническому опыту, организм реагирует самым катастрофическим образом на продолжительную работу мозга в режиме активации. Один из первых серьезных ударов здесь, как правило, приходится на желудочно-кишечный тракт, различной тяжести заболевания которого - частый спутник неврозов. Причем в экспериментах на животных удалось заметить, что невротизация почти неизбежно приводит к язве желудка, если в камере отсутствует пища.
Поэтому не исключено, что поминальная тризна, существующая в традициях многих народов, - это мощный коллективный, естественно интуитивный метод защиты от эмоционального стресса.
Важным компонентом пищевого наслаждения является обоняние. Но мало кто отдает себе отчет в том, что оно обслуживает еще, и другие виды наслаждений. Давно замечено, что приятные запахи благотворно действуют на психику. Например, вдыхание розового масла сопровождается повышением кожной температуры, замедлением пульса, падением артериального давления. Напротив, неприятные, типа аммиачного, вызывают спазм сосудов, подъем артериального давления, и учащение пульса, то есть типичную оборонительную реакцию. Многие специфические запахи издавна используются, как для создания настроения возвышенного, так, и для разжигания половой страсти. Такие вещества, как мускус, запах лаванды, розы, сирени, и некоторых других цветов, вызывают либидо. Вероятно, обычай дарить цветы, орошать себя духами, как, и прогулки в цветущих садах являются отголосками некогда более откровенных половых ритуалов.
У собак, как, и вообще у подавляющего числа животных, обонятельный анализатор - ведущий в половом поведении. Хотя у человека эта связь не всегда очевидна, но она проявляется порой в виде весьма своеобразного нарушения сочетания слабости обоняния, и половых функций (это называется «синдром Коллемана»). Замечено, что женщины в периоде увядания не улавливают некоторых запахов.
Еще Монтень, посвятивший запахам специальную главу в своих «Опытах», удивлялся, что они находят столь ограниченное применение в медицине. Зато О. Хаксли отнес их использование в далекое будущее, и в «прекрасном новом мире» обонятельным ощущениям отведена роль средств гармонизации человека со средой.
Эта мысль не так фантастична, как это может показаться, ибо ряд запахов, вызывая синхронизацию электрической активности различных структур мозга, подобно наркотикам, имитирует удовлетворение потребностей.
Колоссальное значение в нашей жизни играют рецепторы кожи. Слепые, которые живут преимущественно в мире тактильных ощущений, раньше, нежели зрячие, обнаружили, что слабые надавливания на кожу ноги или руки начинают клонить ко сну. Работы канадского исследователя доктора Цубека показали, что у лиц, пребывающих в режиме зрительной изоляции, происходит повышение кожной чувствительности. Это явление, которое, если не прибегать к специальному языку, можно назвать взаимопомощью органов чувств, приводит к тому, что мозг начинает синхронно, почти, как единое целое, реагировать на импульсацию наиболее чувствительного рецептора. И в том случае, когда эта импульсация идет в низкочастотном режиме, а интенсивность ее невелика, развивается синхронизированная активность коры, и ощущение необыкновенного покоя, расслабления, удовольствия.
Впрочем, умеренные или слабые ритмические раздражения кожи вызывают синхронизированные колебания в коре мозга животных, и человека, и с нормально функционирующими органами чувств. Многие на собственном опыте испытали, сколь быстро при этом наступает сон, и знакомы с целительными свойствами массажа. Кстати, все мы независимо от возраста массируем или просто прижимаем ушибленное место, чтобы умерить боль. Это врожденная реакция, которая в некоторой степени близка по своей природе ритмическим чесательным движениям, устраняющим зуд. Похоже, что эта мера подавляет боль, и зуд, синхронизируя электрическую активность некоторых подкорковых образований.
Почесывание кожи головы, шеи, спины по той же причине способствует улучшению настроения, снижает артериальное давление, снимает усталость, ускоряет засыпание. Предложение небезызвестной Коробочки почесать Чичикову пятки, на сон грядущий, объясняется исключительно стремлением доставить ему удовольствие.
В молодости кожные ощущения необходимы, как одно из условий полноценного психического развития. Недавние исследования, проведенные в ряде лабораторий США, показали, что, если крыс с первых дней жизни (в основном между 10, и 20 днями после рождения) всего на несколько минут просто брать в руки, они вырастают более дружелюбными, менее пугливыми, и легче поддаются обучению, нежели те, которые все время проводят в гнезде. Удивительно, что даже слабые удары электрического тока в этом периоде оказываются предпочтительнее «беспризорного» существования, ибо крысы, на которых в раннем возрасте не обращали внимания, становились самыми возбудимыми, злыми животными. Эти эксперименты, подтвержденные, и на животных более высокой степени организации, побуждают задуматься не только ученых, но, и родителей.
Когда в пашей лаборатории был начат анализ синхронизированных ритмов, то, как нередко бывает в таких случаях, они регистрировались реже, нежели это хотелось бы автору. Моя лаборантка знала об этих огорчениях и, видимо, разделяла их. Во всяком случае, она первая заметила, что эксперимент проходил удачно, когда она приносила спокойного, ласкового кролика. Я же обратил на это внимание после того, как заметил, что ее прогнозы об исходе эксперимента отличаются удивительной точностью. Оказалось, что перед опытом сна некоторое время ласкала кролика, а затем приносила его из вивария не в специальной коробке, как это было принято, -э на руках, поглаживая, и прижимая животное к себе.
Природа удовольствий, получаемых от приятного вкуса, запаха, поглаживания кожи, понятна хотя бы чисто биологически, ибо они связаны с удовлетворением основных потребностей организма или с сигналами отсутствия жизненных опасностей. Но по, какой причине приятны многие слуховые ощущения? Ведь А. С. Пушкин не очень преувеличивает, когда говорит, что «из наслаждений жизни одной любви музыка уступает». Ее сила такова, что у Гомера мореплаватели собственной жизнью расплачиваются за пленительные песни сирен. Распространенная трактовка этого мифа, гласящая, что сирены символизируют собой прелести супружеской жизни, особенно желанной для странников, справедлива лишь отчасти. Согласно легенде, Одиссей велел своим спутникам залепить воском уши, а не закрыть глаза.
Существует мнение, и, судя по всему, вполне обоснованное, что звукотворчество чрезвычайно тесно связано с половой активностью, и потому музыка играет столь значительную роль в половых ритуалах животных. Природа одарила музыкальными способностями в основном самцов (человек оказался одним из исключений из этого правила). Самки почти всех «музыкальных» видов - в лучшем случае благодарные слушательницы, в особенности, когда они находятся в состоянии половой активности. Поэтому самцы редко дают концерты без повода. Их песни - это чаще всего приглашение невесты, попытка к сближению или просто отчаянный сигнал «всем-всем» о своей готовности к браку. Громкость, и разнообразие песни определяют выбор самки, и нужно сказать, что звуки, которые самцы издают в период брачной охоты, даже для человеческого уха несравненно более мелодичны, и приятны, нежели те, которые они производят в обычном состоянии или находясь в ярости.
Приведенные соображения дают весьма приблизительную ориентацию направления дальнейшего поиска. Другой путь лежит в области анализа нейрофизиологических эффектов, вызываемых различными параметрами музыкального произведения, тем более, что еще с древних времен, и до настоящих дней существует масса примеров зависимости характера эмоций от темпа музыкального произведения.
В 1959 году докторами Гарднером, и Ликлидером было открыто явление слухового обезболивания, которое также открывает путь для нейрофизиологического эксперимента. Пока же на его основе было произведено множество серьезных зубоврачебных операций без применения даже местной анестезии. Методика слухового обезболивания заключается в следующем. Больной, в распоряжении которого находятся наушники, и пульт управления с двумя регуляторами громкости музыки, и белого шума, напоминающего шум водопада, выбирает вначале музыку, которую хотел бы слушать, и устанавливает привычную для себя громкость. Когда врач приступает к работе или, когда его действия начинают причинять беспокойство, пациент усиливает громкость музыки. При возникновении слабой боли или, когда о возможной боли предупреждает врач, больной прибавляет громкость белого шума.
Доктор Ликлидер сообщал, что музыка, и шум «заглушают» боль в такой мере, что больные засыпают во время операций. При этом больные, находящиеся в полном покое, испытывают меньшую боль, нежели люди напряженные, беспокойные. Поэтому основная задача музыки, по мнению доктора Ликлидера, состоит в том, чтобы расслабить больных перед операцией.
Можно полагать (сведений по этому поводу пока совсем немного), что крик, стоп, рыдания, помимо своего сигнального значения, служат своеобразными аутоанестетиками. Их полезные свойства были признаны эволюцией, и зафиксированы в качестве безусловно-рефлекторного компонента реакции на физическую, и психическую боль. У ребенка эти механизмы срабатывают безотказно, когда отрицательные эмоции превышают некоторый критический уровень, и действуют не хуже известного клапана парового котла. Взрослый же человек научается навязывать своим физиологическим процессам собственное понимание их назначения, подавляя во, что бы то ни стало звуковое сопровождение отрицательных эмоций. Трудно судить, сколь это плохо с точки зрения самого мозга или регулируемых им функций. Тем более, что нормы проявления эмоций в цивилизованном обществе все равно достаточно регламентированы. Правда, гомеровские герои, наделенные сверхчеловеческой силой, мужеством, и отвагой («равные богам»), тем не менее умевшие рыдать, как дети, сочли бы эти регламентации варварством.
