Академик Б. А. Рыбаков долгие годы занимается изучением «Слова о полку Игореве». Как историка-археолога его прежде всего интересуют исторические события, деятельность и взаимоотношения лиц, упомянутых в «Слове», современники автора «Слова». Б. А. Рыбаков проводит тщательный анализ летописных источников, и дает их историческое толкование.
Недавно (в 1971 - 1972 годах) вышли две книги - итог трудов Б. А. Рыбакова «Слово о полку Игореве» и его современники», и «Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве»
Написанная по просьбе редакции статья - краткий рассказ о последней работе - поиске возможного автора «Слова» среди русских летописцев конца XII века.
Академик Б. РЫБАКОВ.
Чем гениальнее то или иное поэтическое произведение, тем больше хочется узнать о его авторе, ощутить его человеческие черты. Исследователи давно уже думают над тем, как устранить тягостную безымянность «Слова о полку Игореве». Желание было так велико, что называли многих современников, более или менее близких к Игорю, и упомянутых летописью.
Автором «Слова» называли Галицкого книжника Тимофея, упомянутого летописью под 1205 годом, пренебрегая тем, что этот Тимофей говорил церковными притчами, цитировал Апокалипсис, а создатель поэмы с благородной смелостью отодвинул все церковное и чаще вспоминал славянских языческих богов. У него даже русские люди - потомки языческого Дажьбога.
Был предложен в авторы «словутьный певец Митуса», но оказалось, что «митуса» не собственное имя, а обозначение церковного певчего - регента. Кроме того, все исследователи представляют себе автора «Слова» человеком зрелых лет, умудренного опытом, может быть, уже «в серебряной седине», как, и воспетый им Святослав, а «словутьный певец» упомянут в летописи спустя 56 лет после того, как в 1185 году была написана поэма.
Назывался в числе авторов тысяцкий Игоря - Рагуйла; другие исследователи считали более подходящим сына тысяцкого, бывшего вместе с Игорем в плену. Писатель Иван Новиков соединил сына тысяцкого с упомянутым выше знатоком Апокалипсиса Тимофеем и получил в результате такого противоестественного слияния имя, и отчество автора «Слова» - Тимофей Рагуйлович.
Поиски, ведущиеся по, какому-нибудь одному случайному признаку, простому упоминанию в летописи, не могут нас удовлетворить. Нужны более падежные критерии, сочетание нескольких признаков.
Главным источником сведений об авторе должна быть сама поэма, в которой общерусское, общенародное, все то, что делает ее мудрой и вечной, неразрывно слито с личным.
Начиная поиск, мы должны обратить внимание на группу вопросов социальную среду автора, принадлежность автора к окружению определенного князя, и «вторую профессию» автора.
По поводу социальной среды автора разногласий в науке нет. Автор «Слова» принадлежал к дружинному рыцарскому слою и, вероятнее всего, к его боярской верхушке. Знание военного дела, умение изобразить движение многотысячных конных войск, иссушающих потоки, притаптывающих холмы и овраги, великолепное звукоподражательное описание скачущей галопом конницы («с зарания в пяток потопташа поганые полки половец-к, и е.») говорят об авторе, как о вопне. Тонкое знание дорогого европейского и восточного доспеха говорит о нем, как о воине высшего разряда. Широкая образованность, знание княжеской генеалогии, внутренняя убежденность в своем праве судить самих князей (и в первую очередь Игоря) - все это подкрепляет мысль о принадлежности автора «Слова» к боярству, которое в то время нередко выражало общенародные интересы заботилось об обороне Руси от половцев, пресекало по мере сил разорительные княжеские усобицы.
Какому князю служил или, какому князю был близок автор? Здесь мне придется вступать в дискуссию с большинством исследователей. Обычно считается, что автор «Слова» - лицо, близкое к Игорю Святославичу Северскому или к его двоюродному брату Святославу Всеволодичу Киевскому. Но так ли это? «Слово о полку Игореве» - страстный, могучий, как звон набата, призыв к единым действиям враждующих князей, призыв, ставший необходимым в результате неосмотрительных, торопливых действий Игоря, погубившего все свое войско, и широко распахнувшего перед врагом ворота Руси.
Не сепаратный поход с небывалым трагическим исходом, а реальная угроза вторжения победоносных войск Кончака, уже громившего города рядом с Киевом, за Днепром, - вот, что было причиной и предметом поэмы. Игорь в поэме осужден; его клянет вся католическая, и православная Европа; из-за него печаль и туга нависли над русской землей, из-за него поэту приходится вспоминать самые черные времена прошедшего столетия, когда пахари не пахали пашен, а только вороны летали над полями. Источником тогдашних зол назван родной дед Игоря, и Святослава - Олег «Гориславич». И если поэт все же подчеркивает мужество Игоря, его личную отвагу, рыцарственность, то это не потому, что он воспевает Игоря, а потому, что он, как бы выгораживает его, хочет всех князей примирить с тем князем, на земле которого бесчинствуют победители-половцы. Игорь приехал в Киев просить помощи, войск. Очевидно, не все князья соглашались принять участие в борьбе с врагом - ведь ускакал же домой с поля сражения, как трус, как изменник смоленский князь Давыд Ростиславич, когда Святослав Киевский повел полки на Кончака, обнаглевшего после победы летом 1185 года.
Заботясь о благе Руси, призывая помочь Игорю, автор «Слова» не прощал ему гибели русских воинов, но призывал встать «за раны Игоревы», чтобы предотвратить новые несчастья. Ради этого поэт использует самое сильное поэтическое средство он заставляет княгиню Ярославну взойти на стены Путивля, и отсюда, через все Половецкое поле призвать помощь всех стихий ее Игорю, Игорю, обагренному кровью ран, измученному жаждой в поле безводном. А слушатели поэмы, киевляне, двор Святослава, съехавшиеся сюда князья уже знали, что нет Путивля, что подожженные половцами уже отгорели не заборола, с которых Ярославна обращалась к солнцу, ветру, и Днепру Словутичу. Ярославна, как бы олицетворяла ту часть Руси, которую беспощадно разгромили половцы. Если бы автор «Слова» принадлежал к окружению Игоря, он не стал бы, не мог бы писать, как все хулят его князя, каким злодеем был его дед. Характерно, что в поэме не упоминается Северское княжество Игоря, не описывается возвращение Игоря в свой город, ни слова не говорится о воинах Северской земли, увлеченных Игорем в степь.
Автор «Слова» употребляет для Игоря, Святослава и их родичей собирательное имя «Ольговичи», которое никогда не применяли в летописях самой княжеской ветви. Окружение Игоря Северского, как та среда, где родилась поэма, должно отпасть. Имя «Ольговичей» заставляет усомниться, и в близости автора к Святославу Киевскому, тоже «Ольговнчу» родом, хотя автор поэмы полон почтения к этому князю, как и все киевляне, дважды помогавшие Святославу овладеть великокняжеским престолом, несмотря на его военные поражения в борьбе за Киев. Святослав в поэме, как бы вынесен за скобки династических размежеваний.
Возможно, у нас есть средство точнее определить династические симпатии автора «Слова» «златое слово», призыв к разным князьям, только на первый взгляд производит впечатление широкого, повсеместного призыва «затворить ворота Полю». Мелькают города во всех концах Руси Чернигов, и Владимир на Клязьме, Полоцк и Галич, Владимир-Волынский, и Смоленск. Но черниговского князя «Ольговича» автор не приглашает к бою с половцами. Полоцкие князья далеко, у них свои заботы, и их автор тоже деликатно обходит. Приглашен такой могущественный князь, как Ярослав Галицкий, отец Ярославны, а уже Всеволоду Большое Гнездо, родному дяде княгини, говорится «если бы ты мог.» Дальше идут смоленские Ростиславичи, и средние и малые князья Волынской земли. К сожалению, до сих пор не обращалось внимания на перечень в целом. Комментаторы «Слова» выясняли личность каждого князя, а их совокупности не касались. А между тем в таком рассмотрении заключается ответ на очень важный вопрос.
Составим генеалогическую таблицу князей (кроме Ярослава Осмомысла), которые реально призывались «вступить в стремя» (см. таблицу на стр. 54 - 55). Оказывается, из нескольких десятков русских князей, живших в 1185 году, автор «Слова о полку Игореве» обращается только к девяти князьям, связанным ближайшим родством. Все они, как говорили летописцы, принадлежат к «Мстиславову племени», к потомкам старшего сына Владимира Мономаха - Мстислава Великого. В перечне упомянуты только внуки, и правнуки этого прославленного князя, вплоть до совсем юных «троих Мстиславичей», полки которых водили еще их воеводы.
Для прочности исторических выводов нередко бывает важно учесть не только то, что сказано, но и то, о чем умолчано. Перечень князей, приглашаемых под знамена Святослава (кстати, по матери тоже принадлежащего к «Мстиславову племени»), составлен тенденциозно. В него не включены некоторые князья, только год тому назад участвовавшие в походах против половцев. Тенденция здесь все та же - умалчиваются князья, не принадлежащие к любимцам автора. В перечне нет ни одного княжича из «Ольговичей». Не упомянуты сыновья князя Юрия Туровского, известного в качестве «злодея Мстиславичев». Обойдены призывом сыновья князя Владимира Мстиславича, формально принадлежащего к «Мстиславову племени» - Владимир был сыном Мстислава, но сыном от второй жены, и всю жизнь он враждовал с основными потомками своего отца. Автор «Слова» не обратился с призывом к сыновьям «Мачеши-ча», хотя уделы этих князей были расположены у самого театра военных действий, на Днепре, под Киевом, у Триполья.
Такое выборочное отношение к своим современникам драгоценно для нас пристрастие автора, выраженное гак определенно и последовательно, позволяет разгадать княжеский лагерь, к которому принадлежал автор «Слова». Это лагерь потомков Мономаха, и его сына Мстислава. Внук Мстислава, Рюрик Ростиславич, был в это время Киевским великим князем, соправителем Святослава.
Когда поэту, уставшему описывать крамолы и усобицы Олега, нужно было противопоставить ему положительных героев, он назвал «Старого Владимира». Мономаха, и его правнука Рюрика Ростиславича.
Вот здесь, в окружении Рюрика, в Киеве и следует искать нашего поэта. Рюрик почтительно относился к старейшему Святославу Всеволодичу (тогда два князя из разных княжеских домов правили в Киеве одновременно), но постоянно стремился поднять его (и в особенности его брата Ярослава Черниговского) на активную борьбу с половцами. Симпатизируя Рюрику, поэт не унизился до придворной лести, но сдержанно, и достойно показал Рюрика продолжателем дела Мономаха.
В начале статьи была поставлена задача - выяснить «вторую профессию» автора «Слова о полку Игореве». Он выступает прежде всего, как поэт, но не нужно забывать, что он одновременно является историком.
Самый замысел поэмы объявлен им, как исторический и полемический поэма поведет рассказ от старого Владимира-то есть в диапазоне целого столетия, и поведет его «не по замышлению Бояна». Достаточно сказать, что Боян был придворным певцом того самого Олега «Бориславича», которого так гневно порицал наш автор, чтобы понять всю полемическую заостренность «Слова»
Автор «Слова о полку Игореве» видит Русь от края и до края, как бы с птичьего полета. Недаром его излюбленный поэтический образ - сокол, то высоко парящий в небе, то стремительно бросающийся на защиту родного гнезда. Вот с соколиного полета, и показал он свою страну, как поэт, а, как историк он придал глубину, стереоскопичность этой картине княжеских свар и половецких наездов.
В «Слове о полку Игореве» - три хронологических слоя. Первый, самый глубокий, относится к тем отдаленным временам, когда впервые в южных степях появились тюркоязычные кочевники-гунны, когда века благоденствия! славян, названные «Трояновыми веками» (II - IV вв. н. э. по римскому императору Траяну, при котором завязалась оживленная торговля славян с Римом), сменились тяжелыми войнами с готами. Наступило, как говорит поэт, «время Бусово», время славянского князя Буса, плененного, и убитого готами. Эта далекая старина, - отстоявшая от эпохи автора «Слова» на 800 лет, как сама поэма отстоит от нас на такой же отрезок времени, - старина, пронизанная образами языческих богов, придавала особую глубину поэме.
Второй, главный исторический пласт относится к 1060 - 1070-м годам, ко времени первого половецкого нашествия (1068 год), первого избрания князя киевлянами (тоже 1068 год) и первой измены русских князей, Пригласивших для вылолнения акта мести половцев (1078 год).
Автор «Слова» проявил себя более историком, чем современные ему летописцы. Точнее будет сказать, он поставил перед собой несравненно более широкие, чисто исторические задачи. Летописцы регистрировали, описывали события, иногда оценивали их, автор «Слова» сопоставлял две эпохи, изучал исторические корни тех больших явлений русской жизни, которые тревожили его, как патриота.
Каковы же были его исторические взгляды, его симпатии и антипатии в столетнем прошлом Руси? Во-первых, автор остался довольно равнодушен ко всем трем сыновьям Ярослава Мудрого, сидевшим после смерти отца на киевском тропе. Всем им он противопоставил Всеслава Полоцкого, князя, выбранного восставшими киевлянами на вече. Поэт не жалеет красок, чтобы показать превосходство Всеслава, обрисовать его сказочным героем. Здесь в авторе, очевидно, заговорил киевлянин, потомок тех «киян», которые освободили Всеслава из тюрьмы и «прославили» его великим князем Киевским. Поэт-историк молчаливо осудил Святослава Ярославича, первым начавшего сгонять родного брата с престола, и гневно, наперекор Бояну, осудил сына Святослава - Олега «Бориславича» за усобицы, за разорение Руси, за привод половецких орд, которым в награду за помощь дозволялось грабить русские села и города, уводить в плен русских людей.
Углубление в историю не было отрывом от современности в образе Олега, друга пoловцев, узнавал себя его внук, современник поэта, князь Ярослав Черниговский.
Князьям-хищникам, авантюристам, «ковавшим крамолу», противопоставлен «Старый Владимир» - Мономах, всю жизнь усмирявший княжеские распри, и ведущий победоносные войны с половцами. Мономах и его сын Мстислав отогнали половцев от границ Руси на Северный Кавказ, а по некоторым, может быть, преувеличенным сведениям, даже за реку Урал. Владимир Мономах, как, и Всеслав, был избран киевлянами на престол. Это, вероятно, усилило симпатии к нему нашего поэта. Печальные картины первых усобиц и первых поражений завершаются сжатой, но многозначительной обрисовкой положения дел в 1185 году два родных брата, как это бывало, и сто лет назад, различно относятся к половецкой опасности - Рюрик мужественно форсирует Днепр и идет на Кончака, а Давыд отъезжает домой, позволяя половцам взять русский город Римов; врозь идут стяги братьев, в разные стороны веют их бунчуки.
Написанный с замечательным знанием дела, обширный исторический раздел поднимает поэму на уровень общественно-политического трактата о судьбах Руси, и о роли князей. Главная мысль его «Внуки Ярослава и Всеслава!.. Вы в своих раздорах начали приглашать поганых половцев на землю Русскую. Из-за усобиц мы терпим нашествия половцев («которою бо беше насилие от земли Половецкыи!»)!»
Рассмотрение исторических взглядов автора «Слова» дополнительно убедило нас в том, что он не принадлежал к окружению ни одного из потомков Олега Гориславича, что его симпатии на стороне Мономашичей и, в частности, Рюрика Ростиславича. Исторический раздел «Слова о полку Игореве» убедил нас, и в другом автор поэмы был не только поэтом, но и глубоким историком, превосходно знающим летописи, у него была вторая профессия.
Теперь мы получили достаточно материала для того, чтобы знать, в, каком направлении вести дальнейший поиск. Раз автор «Слова» зарекомендовал себя первоклассным историком, и знатоком летописей – вглядимся в каждого летописца той эпохи. В этой среде его еще, как ни странно, не искали.
В процессе поиска пришлось вплотную заняться анализом киевского, и черниговского летописания второй половины XII века. Это оказался наименее разработанный участок русской исторической литературы. Было установлено, что в Киеве в самом конце XII века при дворе великого князя Рюрика Ростиславича была создана сводная летопись, охватывавшая несколько столетий русской истории, и доведенная до 1198 года. В руках составителя зтого летописного свода была целая библиотека летописей, написанных в монастырях, при разных княжеских дворах. Вот этот-то разнородный исходный материал и потребовал длительного анализа; хотелось выявить отдельных авторов-летописцев, выяснить их характер, их отношение к своим современникам, их оценку событий. Летописный свод 1198 года, к нашему счастью, был плохо отредактирован, его составитель не стремился сглаживать стиль, уничтожать противоречия - он просто собрал все выписки, кое-что сократил, расположил в хронологическом порядке, и переписал. Поэтому в киевском своде 1198 года (Ипатьевская летопись) мы видим пеструю мозаику языка, стиля, оценок. Летописцы враждовавших князей, оценивавшие одно и то же событие с самых противоположных позиций, оказывались здесь рядом, и мы, как бы слышим их голоса, присутствуем при восхвалении и при злобном порицании одних, и тех же исторических лиц. У каждого летописца своя манера, свои симпатии, иногда даже свой диалект, по которому можно догадаться, из, какого он города родом.
В результате мне удалось предположительно выявить нескольких летописцев второй половины XII века, которые были современниками (иногда единомышленниками, а иногда врагами) автора «Слова о полку Игореве». Все они, к сожалению, безымянны, но ученые давно уже научились преодолевать эту средневековую анонимность если летописец, говоря о ком-либо в третьем лице, сообщает о нем слишком много подробностей, то очень вероятно, что в этом случае летописец говорит о себе, называя себя «он». Все имена летописцев условны.
Так вот, выявилось шесть летописцев - современников аз гора «Слова». ПОЛИКАРП - летописец князей «Ольговичей» (главным образом отца Игоря), человек бесталанный, склонный к хозяйственным записям; он подробно описывал, что пограбили враги у его князя, сколько копен сена сожгли, сколько угнали стадных кобыл.
КУЗЬМИЩЕ КИЯНИН - придворный Андрея Боголюбского и горячий сторонник этого князя, оставивший подробную, и полную драматизма повесть об убийстве Андрея. Жил и писал он в Боголюбове и, возможно, в Чернигове, а в Киев попала лишь его рукопись. Уснащал свой текст церковными изречениями.
ПЕТР БОРИСЛАВИЧ - летописец «Мстиславова племени» сына Мстислава (Изяслава), и двух его внуков (Мстислава Изяславича и Рюрика Ростиславича). Большой знаток военного дела, дипломат, и один из лучших летописцев XII века, документировавший свой рассказ копиями княжеских договоров, княжеской перепиской, дневниками походов. Совершенно лишен придворной льстивости.
«ГАЛИЧАНИН» - молодой летописец, работавший, вероятно, под руководством Петра Бориславича при дворе Рюрика. Составил повесть о походе Игоря в 1185 году, в которой стремился выгородить, оправдать неудачливого князя. В повести много поэтических мест. Очень внимателен к шурину Игоря - Владимиру Галицкому.
ЛЕТОПИСЕЦ СВЯТОСЛАВА ВСЕВОЛОДИ-ЧА (он так и остался анонимным). Церковник, писавший тяжеловатым языком, неумеренно льстив, враждебен (как, и его князь) к Игорю. Во время со-правительства Святослава и Рюрика (1176 - 1194 годы) Петр Бориславич широко пользовался летописью этого автора.
МОИСЕЙ. Игумен Выдубицкого монастыря в Киеве. После Петра Бориславича был придворным летописцем Рюрика Ростиславича. ^1м написаны (это выявил еще историк М. Д. Приселков) некрологи всех Ростиславичей, братьев Рюрика, и составлен фундаментальный летописный свод около 1198 года, куда вошли труды всех перечисленных выше летописцев. Сам Моисей отличался склонностью к церковной поэзии. Им составлена хвалебная речь в честь Рюрика, которая исполнялась монахами на празднике, как кантата «едиными усты»
Таковы самые краткие характеристики шести летописцев, которых мы должны сопоставить с автором «Слова». Нам хочется прежде всего приглядеться внимательнее к двум летописцам-поэтам - «Галичанину» и Моисею, так, как с кем же, и сравнивать поэта, как не с поэтами? Но здесь нас ждет полное разочарование это не та поэзия, которая так покоряет в «Слове о полку Игореве»; здесь церковное витийство, связанное с идеей покаяния (повесть о 1185 годе), или витийство церковно-философского содержания, прославляющее мудрость бога и сочетающее это с непомерной лестью князю (кантата Моисея).
По этой же причине отпадут еще три летописца Поликарп, игумен Киево-Печерского монастыря, любитель церковных сентенций, и церковного календаря, и летописец Святослава, перегружающий свою речь громоздкими библейскими терминами. Даже Кузьмище Киянин, очевидно, не принадлежавший к духовенству, должен отпасть, во-первых, потому, что он тоже очень заботился о насыщении своей повести цитатами церковного характера, а во-вторых, еще, и потому, что, несмотря на свое прозвище, он не был связан с Киевом в 1160 - 1170 годы, а писал ли он в 1180-е годы, мы достоверно не знаем. Остается один, самый главный, самый плодовитый летописец, условно названный мною Петром Бориславичем. Он единственный рыцарь среди церковников-летописцев, единственный писатель, пренебрегавший церковными цитатами, церковным календарем, не применявший библейских выражений, не знавший придворной льстивости. Поле поиска сузилось.
Прежде чем перейти к более внимательному ознакомлению с этим интереснейшим единственным светским летописцем XII века, следует заранее парировать одно возражение, как можно отвергнуть двух поэтов и остановиться на летописце, который почти не прибегал к поэтической форме? Ответ простой разница жанров. Читая сухую, почти летописную по форме «Историю Петра Великого». Пушкина, нам трудно представить, что на эту же тему этот же автор может написать лиричную незабываемую «Полтаву», где вместе с тем высказаны, и все историко-политические взгляды автора.
Помня о существенной разнице жанров, будем сопоставлять не непосредственно летопись с поэмой, а те авторские черты, которые проглядывают сквозь каждое произведение.
Начнем с социальной среды. Автор «Слова о полку Игореве» - боярин, киевлянин, автор летописи Изяслава Мстиславича и Рюрика Ростиславича - боярин, киевский тысяцкий. Оба они превосходно знают военное дело; летописцу чаще приходилось касаться стратегии, и тактики сражений, поэту - оружия и доспехов, но оба они зарекомендовали себя знатоками рыцарского дела. И летописец, и поэт чужды церковности; у летописца не было случая вспоминать о языческих богах, но, датируя одно событие, oн пренебрег церковным отсчетом от пасхи, а дал языческое определение «на русальную неделю». Оба автора держатся независимо по отношению к князьям; летописец даже критикует своего князя, того князя, которО1Му он служит мечом и пером, если его князь увлекается пустыми завоевательными замыслами. И летописец, и поэт - враги усобиц, сторонники мира между русскими князьями, но оба они выступают горячими патриотами, когда речь идет о войнах с половцами, об обороне Руси. Князья делятся ими на хороших и плохих в зависимости от степени их участия в общей оборонительной борьбе. И когда дело доходит до походов в степь на вероломных половцев, нарушающих договора о мире, здесь, и наш летописец Петр Бориславич становится поэтом. Вот, как звучит у него начало описания похода 1168 года:
«А лепо бы было братье.
Поискати отець своих и дед своих
пути, и чести!»
Как близко, как родственно это тому, что поэт написал в 1185 году:
«Не лепо ли ны бяшет, братие
Начати старыми словесы
Трудных повестей о пълку Игореве.»
Именно в этом описании похода 1168 года употребляются те же самые тюркские слова, которые мы находим и в «Слове о полку Игореве» «чага», и «кощей». И в летописи Петра Бориславича, и в поэме мы видим, как определенный литературный прием, как проявление одинакового метода мышления широкие географические картины, позволяющие рассмотреть каждое частное явление на развернутом общем фоне.
Удивительно сходно проявляются политические симпатии в летописи, и в поэме. Летопись Петра Бориславича - это многолетняя хроника «Мстиславова племени», умело защищающая князей от Владимира Мономаха и Мстислава до Рюрика Ростиславича, и одновременно тонко, с документами в руках обличающая «Ольговичей», тянувшихся к союзу с половцами. Черными красками обрисован Олег, их родоначальник. Исключение сделано только для Святослава Всево-лодича, хотя и «Ольговича» родом, но благожелательно принятого киевским боярством. Можно думать, что Петр Бориславич организовал около 1190 года написание специальной повести о походе Игоря 1185 года, которая являлась летописной параллелью «Слову», но была написана другой рукой («Галичанина»), хотя в том же благожелательном тоне. Точно то же самое мы видим, и в. поэме уважение к «великому и грозному». Святославу, умолчание об «Ольговичах» (при страстном обличении Олега), симпатии к Игорю, и обращение за помощью только к князьям «Мстиславова племени»
Взглянем еще раз на генеалогическую таблицу, на ту ее часть, где помещены современники автора «Слова», обойденные поэтом. Оказывается, это те самые князья, против которых был резко настроен и летописец сыновья Владимира «Мачешича», и сыновья Юрия Туровского, как летописец писал «злодея Мстиславичев». Так до мелочей сходны симпатии и антипатии летописи, и поэмы, как в прошлом, так и в настоящем.
Поиск закончен.
Во всей русской литературе XII века, во всех ее жанрах, включая, и летописи, нам не найти другого лица, которое так походило бы на поэта, так неразличимо сливалось бы с ним по всем параметрам характеристик. Киевлянин Петр Бориславич, которому, по всей вероятности, принадлежит большая и лучшая часть Киевской летописи, мог быть автором бессмертной поэмы.
