Всеволод ОВЧИННИКОВ.
Фото автора.
В 1970 году исполнится четверть века с тех пор, как мечта о мировом господстве толкнула империалистов США испепелить атомными бомбами два японских города. «Зловещий атомный гриб над Хиросимой - это трагическое предостережение о том, к, каким последствиям может привести третья мировая война, если бы империализму удалось ее развязать», - подчеркивает Воззвание в защиту мира, принятое участниками международного Совещания коммунистических и рабочих партий. Участь первых жертв атомного оружия напоминает о призыве московского форума коммунистов совесть человечества не может мириться с преступлениями империализма!
16 июля 1945 года с американской военно-морской базы в Сан-Франциско вышел крейсер «Индианаполис» Личный приказ адмирала Нимица предписывал командиру корабля доставить на остров Тиниан двух пассажиров с сверхсекретным грузом.
Собственно говоря, это был даже не груз, а багаж, нечто вроде шляпной картонки, которую пассажиры собственноручно внесли в отведенную им каюту первого помощника.
Среди корабельных офицеров тут же сложилось не лишенное сарказма мнение, что гости крейсера ведут себя, как типичные «Еи-Ай-Пи» - чрезвычайно важные персоны. Во-первых, они не появились к столу в кают-компании, а во-вторых, затребовали себе радиоперехват последних известий.
Командир «Индианаполиса», уязвленный больше других, все же счел своим долгом навестить пассажиров, и лично вручить им подготовленный радистами текст.
Все информационные агентства начинали выпуски новостей сообщениями из Потсдама, где 17 июля была назначена встреча руководителей трех держав антигитлеровской коалиции - Советского Союза, Соединенных Штатов и Великобритании. Однако, к удивлению командира крейсера, гости довольно бегло перелистали эти радиокомментарии, проявив наибольший интерес к самому последнему из сообщений Ассошиэйтед Пресс
«На рассвете 16 июля в пустыне, близ авиабазы Аламогордо, взорвался склад боеприпасов. Взрыв был настолько силен, что привлек внимание в Галлоне на расстоянии 376 километров»
Никому из экипажа «Индианаполиса» не могло, разумеется, прийти в голову, что взрыв в Аламогордо на самом деле был первым испытанием атомного оружия, что взрыв этот вовсе не случайно совпал с открытием Потсдамской конференции, как не случайно совпал с этими двумя событиями, и приказ их крейсеру выйти на остров Тиниан, чтобы доставить свинцовый цилиндр с ураном-235 - начинкой первой атомной бомбы.
Заметив на кителе одного из пассажиров нашивки медицинской службы, командир крейсера брезгливо покосился на «шляпную картонку»:
- Вот уж не думал, что мы докатимся до бактериологической войны.
Гости промолчали.
А через четыре дня после того, как «Индианаполис» доставил по назначению свой сверхсекретный груз, на полпути между Тинианом и Филиппинами корабль был торпедирован японской подводной лодкой, и затонул вместе с экипажем. Командир крейсера так и не узнал, какого рода смерть таилась в свинцовом цилиндре, стоявшем между койками в каюте первого помощника. А японский смертник, взорвавшийся вместе с торпедой, не знал, что, если бы та же самая цель попала в перископ их подводной лодки педелей раньше, один из двух испепеленных атомными взрывами японских городов мог бы уцелеть.
Q августа 1939 года - за месяц до начала второй мировой войны, то есть до вторжения фашистского вермахта в Польшу, ученый с мировым именем Альберт Эйнштейн, эмигрировавший в США из Германии, обратился с письмом к президенту Франклину Рузвельту.
Он писал, что недавние исследования итальянца Энрико Ферми, венгра Лео Сцbлларда, а также француза Фредерика Жолио-Кюри наводят на мысль, что элемент уран в недалеком будущем может стать новым важным источником энергии. Не исключено, что цепная реакция расщепления атомных ядер в определенной массе урана позволит создать новый вид бомб гигантской разрушительной силы.
Эйнштейн обращал внимание Рузвельта на то, что тайные работы в этом направлении уже ведутся в гитлеровской Германии, и, что не случайно вслед за оккупацией Чехословакии экспорт продукции ее урановых рудников был тут же полностью прекращен.
17 сентября 1942 года генерал Лесли Гровс получил назначение, обозначившее неожиданный взлет в его карьере. Этот смазливый тыловик с подбритыми усиками, тучный jт чрезмерного пристрастия к шоколаду, дослужился до генеральских погон, ни разу не понюхав пороху. Всю жизнь он проявлял свои полководческие способности, лишь возводя казармы, и склады. Единственной примечательной строкой в его послужном списке было участие в строительстве здания Пентагона.
И вот Лесли Гровс назначен начальником «Манхэттенского проекта» - гигантского комплекса работ по созданию атомного арсенала США. Он распоряжается двумя миллиардами долларов из засекреченного фонда, о котором ничего не знает конгресс. В его подчинении трудятся сто пятьдесят тысяч человек. Среди них - группа всемирно известных ученых. Но по мере того, как «Манхэттенский проект» приближается к завершению, эти «длинноволосые» начинают доставлять Гровсу все больше хлопот.
Его беспокоит брожение тех самых умов, что составляют «мозговой центр» проекта. В большинстве это европейские ученые, вынужденные покинуть родные края, и искать убежище от коричневой чумы в Соединенных Штатах.
Альберт Эйнштейн из Германии, Нильс Бор из Дании, Энрико Ферми из Италии, Лео Сциллард из Венгрии - все они не только предвидели возможность создания атомной бомбы, но, и серьезно опасались, что столь чудовищная сила окажется в руках Гитлера. Они знали об опытах Отто Хана, и Фрица Штрассмана по расщеплению атомов урана-235 в институте кайзера Вильгельма в Берлине; знали, что вслед за урановыми рудниками в Чехословакии на службу немецким атомщикам сразу же после оккупации Норвегии было поставлено, и производство тяжелой воды на Норск-гидро.
Они посоветовали Эйнштейну обратиться к Рузвельту, а затем приняли участие в «Манхэттенском проекте» именно ради того, чтобы опередить Гиглера в создании сверхбомбы, которая подкрепила бы его притязания на мировое господство.
Итак, пока «третий рейх» сохранял стратегическую инициативу в войне против антигитлеровской коалиции, «мозговой центр» «Манхэттенского проекта» работал с полным напряжением сил. Но после Сталинградской битвы, а особенно к зиме 1944/45 года, когда стало ясно, что Советская Армия уже сломила хребет фашистскому зверю, и вот-вот добьет его, среди сотрудников научно-исследовательского центра в Лос-Аламосе начались колебания. Многие усомнились оправданно ли теперь прибегать к атомному оружию?
В марте 1945 года Сциллард, выражая мнение Эйнштейна, Бора, и других своих коллег, направляет письмо Рузвельту. Он призывает президента США отказаться от применения спецбомбы, и немедленно уста повить международный контроль над атомной энергией, чтобы не допустить гонки ядерных вооружений в послевоенный период.
Такова была последняя попытка ученых, трудившихся над атомной бомбой, предотвратить применение ими жэ созданного оружия. Но из-за болезни президента это второе письмо целый месяц, вплоть до смерти Рузвельта, пролежало на его столе нераспечатанным.
В Белом доме сменился не только хозяин.
Сменилась политика, в которой явственно обозначился отход от Ялтинских соглашений участников антигитлеровской коалиции. Уже на одиннадцатый день по вступлении на пост президента, то есть 23 апреля, Гарри Трумэн поставил на совещании В Белом доме вопрос о том, что Соединен ним Штатам пора занять жесткую позицию по отношению к Советскому Союзу.
Два дня спустя военный министр Стимсон впервые привел к Трумэну начальника «Манхэттенского проекта» Генерал Гровс подробно объяснил новому президенту, на, что способна атомная бомба, заверив, что она непременно будет готова к первому августа.
Именно в ожидании этой козырной карты Трумэн всячески оттягивал встречу руководителей трех держав антигитлеровской коалиции после разгрома фашистского рейха.
Встреча руководителей трех держав антигитлеровской коалиции - СССР, США, и Англии - состоялась в Потсдаме с 17 июля по 2 августа 1945 года. Когда сопоставляешь эти даты с графиком «Манхэттенского проекта», бросается в глаза очевидное стремление подогнать первое испытание нового оружия к началу Потсдамской конференции, а к концу ее приурочить мгновенное, и полное уничтожение атомной бомбой одного из японских городов.
- Мистер Бирнс, - вспоминает о своей беседе с государственным секретарем США физик Лео Сциллард, - не доказывал необходимости применения атомных бомб против Японии интересами обеспечения победы в войне. Точка зрения мистера Бирнса состояла в том, что сам факт наличия у нас таких бомб, и их демонстрация сделали бы Россию более сговорчивой в Европе.
Что же касается Гровса, то он высказался впоследствии на одной из комиссий конгресса вовсе без обиняков, с солдатской прямолинейностью:
- Уже через две недели после того, как я принял на себя руководство «Манхэттенским проектом», я никогда не сомневался в том, что противником в данном случае является Россия, и, что проект осуществляется исходя из этой предпосылки.
Суровое плато на северо-западе штата Нью-Мексико издавна зовется Хорнада дель муэрто - День смерти. Но никогда место это так не соответствовало своему имени, как 16 июля 1945 года, когда разбуженная человеком энергия атома впервые проявила здесь свою силу.
Пока президент Трумэн пересекал Атлантический океан на пути в Потсдам, на Среднем Западе возле отдаленной авиабазы Аламогордо в лихорадочной спешке готовилась - генеральная репетиция хиросимской трагедии. Вдоль всего пятисоткилометрового пути от Лос-Аламоса до Аламогордо не оседали тучи красноватой пыли, в которых непрерывной вереницей двигались тягачи с оборудованием.
На том месте, где, и сейчас еще сохранилась гигантская воронка со склонами из спекшегося песка, была смонтирована тридцатиметровая стальная башня, а вокруг размещена регистрационная аппаратура.
Похожую формой на грушу бомбу с плутониевым зарядом (ее назвали «Толстяк») собрали неподалеку от башни на заброшенном ранчо. Теперь дело было за погодой. Но она-то, как раз не благоприятствовала испытаниям. В ночь на 16 июля разразилась гроза. Вспышки молний освещали каплевидный контур «Толстяка», поднятого на башню. Незадолго до испытания, назначенного на 5.30 утра, дождь прекратился, кое-где среди туч проглянуло звездное небо. И тут робкие предрассветные сумерки были рассеяны вспышкой, какого-то неземного света.
«Это был восход, каких еще не видал мир, - писал потом научный обозреватель газеты «Нью-Йорк тайме» Уильям Лоуренс, единственный журналист, которому Пентагон поручил быть летописцем «Манхэттенского проекта» - Огромное зеленое сверх солнце за ничтожную долю секунды поднялось до облаков, с немыслимой яркостью освещая вокруг себя небо, и землю»
Огненный шар превратился в грибовидный столб дыма высотой более десяти километров. Когда он рассеялся, создатели, и заказчики нового оружия устремились к месту взрыва на танках, выложенных изнутри свинцовыми плитами. Перед глазами их лежала поистине Хорнада дель муэрто.
Разрушительная сила «Толстяка» оказалась равной двадцати тысячам тонн обычной взрывчатки. Стальная башня испарилась, песок вокруг спекся в стекловидную корку.
Когда Лоуренс принялся донимать Оппенгеймера вопросами о том, что тот думал в момент взрыва, создатель атомной бомбы мрачно посмотрел на журналиста, и процитировал ему строки из священной индийской книги «Бхагавад Гита»:
Если блеск тысяч солнц Разом вспыхнет на небе, Человек станет Смертью, Угрозой земле.
В тот же день за ужином среди тягостного молчания своих коллег физик Кистяковский произнес:
- Я уверен, что перед концом мира, в последнюю миллисекунду существования Земли, последний человек увидит то же, что видели нынче мы.
Зато военные руководители «Манхэттенского проекта» - генерал Лесли Гровс, и его заместитель генерал Томас Фэрелл - чувствовали себя окрыленными Вызвав шифровальщиков, они перво-наперво составили две телеграммы, предназначенные ДЛ51 отправки в противоположные концы земли.
Одна из них ушла в Сан-Франциско с приказом крейсеру «Индианаполис» срочно доставить на остров Тиниан урановый заряд для «Малыша» - второй атомной бомбы, смертоносную силу которой предстояло испробовать уже на жителях, какого-либо из японских городов.
Другая была направлена Трумэну в Потсдам.
Как раз накануне открытия конференции руководителей трех держав президенту США была доставлена телеграмма, которая даже после расшифровки читалась, как заключение врача.
«Операция сделана сегодня утром. Диагноз еще не полный, но результаты представляются удовлетворительными, и уже превосходят ожидания. Доктор Гровс доволен»
А пятью днями позже в Потсдам прибыл специальный курьер с подробным отчетом об испытательном взрыве в Аламогордо. (Даже в таком сверхсекретном документе атомная бомба упоминалась лишь под кодовым названием «С-1»)
«Доклад Гровса чрезвычайно взбодрил Трумэна. Он сказал, что такая весть придала ему совершенно новое чувство уверенности», - записал тогда военный министр США Стимсон в своем дневнике.
«Уверенность» эта тут же дала о себе знать на очередном заседании Потсдамской конференции. «Трумэн выглядел совершенно другим человеком, споря с русскими в самой резкой, и решительной манере», - вспоминал Черчилль.
Узнав потом о докладе Гровса, Черчилль проявил еще. более воинственный пыл. Несколько дней делегации США, и Англии то вместе, то порознь обсуждали тактику атомного шантажа. Решено было, как бы невзначай дать понять Сталину, что в США создана бомба невиданной силы.
24 июля участники очередного заседания прощались на ступенях дворца Цецилиенхоф. Прежде чем сесть в машину, Трумэн подошел к Сталину, и сказал ему несколько фраз.
- Ну, как? - нетерпеливо спросил Черчилль, наблюдавший за ними со стороны.
- Он не задал мне ни одного вопроса. - удивленно ответил президент США.
«По мнению американских, и английских исследователей, - пишет историк Герберт Фейс, - заявление Трумэна не оказало сколько-нибудь заметного влияния на позицию русских в отношении обсуждавшихся на конференции проблем. Признаков такого влияния не может обнаружить, и историк, изучающий протоколы конференции»
В Потсдаме же Трумэн, и Черчилль договорились не упоминать об атомной бомбе в ультиматуме, который был направлен Японии 26 июля от имени США, Англии, и Китая. Штатные летописцы Вашингтона любят повторять, что атомные бомбы были сброшены на Хиросиму, и Нагасаки якобы лишь после того, как Япония отказалась сдаться на условиях Потсдамской декларации. Такое утверждение, однако, противоречит фактам.
Грибовидная тень атомного взрыва легла на политику Вашингтона еще с апреля, когда, став президентом США, Трумэн учредил Временный комитет по проблемам ядерного оружия. Капитуляция Германии лишь увеличила срочность «Манхэттенского проекта»
- Когда игра идет к концу, козыри надо пускать в ход, чтобы не остаться с ними на руках.
Эта «карточная» фраза воплотилась в решениях Временного комитета, принятых 1 июня. Сводились они к следующему:
- Как только бомба «С-1» будет готова, сбросить ее на Японию.
- Никакого предварительного предупреждения об этом не делать.
- Выбрать такую цель, которая ясно показала бы разрушительную силу нового оружия.
Еще 5 июля, прежде чем подняться на борт крейсера «Аугуста», и отбыть в Европу на Потсдамскую конференцию, Трумэн подписал несколько документов, предназначенных для опубликования от имени президента в его отсутствие. В числе этих бумаг с пометкой «начало августа» был текст официального заявления «О бомбе нового типа, сброшенной на Японию»
Наконец, прямая директива об уничтожении одного из японских городов была отдана Трумэном 25 июля, то есть за сутки до опубликования Потсдамской декларации.
Вот, что говорилось в этой депеше:
«Совершенно секретно, генералу Карлу Спаатсу, командующему стратегической авиацией США.
509-й авиагруппе 20-й воздушной армии надлежит сбросить первую спец. бомбу после 3 августа (как только позволит погода) на одну из целей Хиросима, Кокура, Ниигата, Нагасаки.»
Тиниан - это один из коралловых рифов, составляющих Марианский архипелаг. Этот плоский островок длиной в двадцать, и шириной в десять километров - созданный самой природой аэродром среди тихоокеанских просторов.
С весны 1945 года Марианские острова стали играть роль эскадры непотопляемых авианосцев для 20-й воздушной армии США. Ежедневно поднимая в воздух по нескольку сотен сверх крепостей Б-29 (почти недосягаемых для японских истребителей, и зенитных батарей), генерал Кэртис Лимэй заявил в своем штабе на Гуаме, что «возвратит Японию в каменный век»
9 марта 1945 года на Токио было сброшено столько зажигательных бомб, что за одну лишь ночь в огне погибло 78 тысяч горожан. (Через пять лет те же самые Б-29 будут жечь напалмом города, и села Кореи, а четверть века спустя отсюда же, с Гуама, будут совершать налеты на Вьетнам бомбардировщики Б-52.)
Бомбежки превращали в дымящиеся руины один японский город за другим. Лишь четыре из них были почему-то исключены из списка целей Хиросима, Кокура, Ниигата, Нагасаки. Приказ этот вызывал недоумение у летчиков. Они не знали, что вычеркнутые города щадят лишь ради того, чтобы разом уничтожить их новым оружием, и, что привести этот приговор в исполнение предстоит 509-й авиагруппе, над бездействием которой подтрунивала вся 20-я воздушная армия.
509-я авиагруппа прибыла на Тиниан в мае 1945 года, но вплоть до августа не имела на своем счету ни одного боевого вылета. В состав группы входили пятнадцать специально переоборудованных «сверх крепостей» Б-29. Чтобы максимально облегчить самолеты, с них было снято все вооружение, кроме спаренного крупнокалиберного пулемета в хвостовой части, а бомбовые отсеки были увеличены в соответствии с размерами «Малыша», и «Толстяка» (При одинаковой длине в 3 метра бомбы имели разный диаметр урановая - 0,7 метра, плутониевая - 1,5 метра.)
Машина под номером 82 ничем не выделялась среди остальных пятнадцати вплоть до 5 августа, когда в штаб были вызваны 6 членов ее экипажа командир бомбардировщика капитан Люис, бортинженер Дазенбери, бортмеханик Шумард, радист Нелсон, радиометрист Стиборик, стрелок Кэрон.
- Нам предстоит первыми сбросить на Японию сверхмощную бомбу нового типа, - сказал командир 509-й авиагруппы полковник Тиббетс. - Ввиду особой важности задания самолет поведу я сам. Люис будет исполнять обязанности второго пилота. Старший штурман авиагруппы Ван Кирк, и старший бомбардир Ферреби заменят на этот рейс штатных членов экипажа. С нами полетят также три человека, которые будут заниматься бомбой Парсонс, Джеппсон, и Бе-зер. Представляю вам их, а они пусть познакомят нас с пассажиром из бомбового отсека.
Офицер в морской форме - капитан первого ранга Парсонс - рассказал, что, хотя новая бомба весит меньше пяти тонн, разрушительная сила ее равна двадцати тыся чам тснн обычной взрывчатки, то есть бомбовому грузу четырех тысяч «сверх крепостей» Чтобы дать представление о характере подобного взрыва, Парсонс показал фотографии, сделанные три недели назад в Аламогордо. Лишь увидев эти снимки, члены экипажа поняли, почему 509-ю авиагруппу так долго тренировали бомбометанию с большой высоты, и уходу от цели с крутым виражом на максимальной скорости.
Накануне вылета Тиббетс дал сверхкрепости «82» имя своей матери «Энола Гэй» В 2.45 утра 6 августа машина тронулась с места, и начала разбег. Через три часа полета над островом Иводзима к ней присоединились еще два Б-29. Это бомбардировщик «91», и «Грэйт артист» майора Суини. Три дня спустя ему предстоит сбросить на Нагасаки близнеца того «Толстяка», что был взорван в Аламогордо. Но сейчас у него другая задача. Атомная бомбардировка Японии - это не только демонстрация силы. Это также, и продолжение испытаний нового оружия, теперь уже на людях. По сигналу Тиббетса Суини должен сбросить над целью контейнеры с аппаратурой, показания которой будут переданы на бомбардировщик под номером 91.
Последующие два с половиной часа тройка «сверх крепостей» идет над толстым слоем облаков. Возможно ли будет прицельное бомбометание? Это должна решить другая тройка, летящая впереди. Один из тех Б-29 держит курс на Хиросиму, другой - на Кокуру, третий - на Нагасаки, чтобы разведать погоду над каждым из городов, и дать окончательную рекомендацию о выборе цели.
Жители Хиросимы не знали уготованной им участи. Всю весну, и лето 1945 года они прислушивались по ночам к гулу сотен американских «сверх крепостей», пролетавших на огромной высоте. Город, славившийся красотой своих ив, каким-то чудом избегал кошмара воздушных налетов.
Понедельник 6 августа начался, как, и другие дни войны. После двух ночных воздушных тревог мало кто обратил внимание на третью. Ее объявили в 7 часов 09 минут утра, когда высоко над Хиросимой появился один-единственный Б-29. Это был самолет «Стрэйт флэш» майора Изерли. Глазам летчика открылся город, как бы увенчанный белым нимбом. В неподвижном покрывале облаков, укутавшем Японию, как раз над Хиросимой оказался просвет диаметром в 20 километров.
Командир «Стрэйт флэш» радировал Тиббетсу «Облачность меньше трех десятых на всех высотах. Бомбите первую цель» (Потом Изерли будет всю жизнь терзаться мыслью о том, что этой радиограммой он вынес смертный приговор Хиросиме.)
В 8 часов 14 минут 15 секунд «Энола Гэй» освобождается от «Малыша»
Еще 47 секунд над Хиросимой мирно светит солнце. За эти 47 секунд люди успевают забыть о трех замеченных ими парашютах.
Будничные утренние заботы поглощают горожан вплоть до мгновения, когда беззвучная вспышка вдруг раскалывает небо, и превращает центр Хиросимы в пылающее нутро доменной печи.
Автоматические стеклянные двери предупредительно распахиваются перед каждым входящим. Только августовский зной не может переступить за этот порог. Холл «Хиросима гранд-отеля» олицетворяет собой доведенную до совершенства гармонию комфорта. Невидимые машины нагнетают прохладу. Невидимые плафоны мягко рассеивают свет. Столь же мягко струится откуда-то сверху музыка. А ливрейные официанты проворно разносят те же студено-горячительные смеси, что, и в любом другом «Гранд-отеле» мира.
Здесь явно знают толк, и в самом трудном из коктейлей - умеют смешать в правильной пропорции международный комфорт с искусно отмеренной дозой местного колорита.
Турист класса «люкс» - существо сложное, требующее определенной среды. Привычной, но не настолько, чтобы наводить на мысли ради чего же, собственно, стоило тащиться в этакую даль? Гость хочет потягивать из запотевшего стакана свой излюбленный «Манхэттен», сознавая, что делает это не где-нибудь, а в Японии.
Деревянным балкам, что перекрещиваются под потолком, нечего поддерживать в железобетонном здании. Их назначение - напоминать об архитектуре японских памятников старины, которые турист видит на экскурсиях.
А. эта решетчатая конструкция, отделяющая холл от главного входа? Как загипнотизированный, гляжу я на нее. Нечто вроде забора из чугунных прутьев. Между ними кое-где разбросаны прямоугольники бугристой меди. Они подсвечены скрытыми лампочками, которые попеременно вспыхивают там, и тут. Огоньки, перебегающие меж чугунными прутьями, среди краснеющей меди, должны напоминать об остовах разрушенных домов, о чудовищном жаре, когда вот так же пузырилось, вздувалось, бугрилось, закипало все вокруг черепица, камень, металл, живое человеческое тело. Модернистская конструкция у входа намекает на главную «достопримечательность», которая, подобно рощам могильных крестов Вердена, должна привлекать туристов в испепеленный японский город.
Это намек, но деликатный, для тех, кто пожелает его понять. Хозяин, осакский делец, знает, из, какой страны течет к нему самая доходная клиентура. Первую свою гостиницу, «Нью-Хиросима», он выстроил прямо в Парке мира, а гербом ее сделал силуэт памятника жертвам. Но вскоре спохватился, и переменил ставку. Куда более роскошный «Гранд-отель» вырос совсем в стороне, чтобы хиросимские реликвии не мозолили глаза тем, кому это неприятно. Для иностранцев ведь здесь есть, и многое другое. Можно, например, любоваться красотами, и храмами острова Миядзима.
И все-таки. С какими бы чувствами ни приезжал в Хиросиму заморский турист, у него всегда будет вертеться на языке вопрос «Как это было?»
Первоклассный сервис - это предупредительность. И вот возле символической решетки положены специально изданные к открытию отеля книжицы «Как были сброшены атомные бомбы на Хиросиму, и Нагасаки» Это впервые изданный в Японии рассказ об атомной атаке, записанный со слов самих ее участников.
Люис. Трумэн был тогда в Потсдаме, и хотел, чтобы мы сбросили бомбу 2 или 3 августа, но мы никак не могли вылететь из-за погоды. Ждали взлета, и нервничали, так, что пришлось очень мало спать эти три или четыре дня.
Дженнсон. Примерно через час после взлета я спустился в бомбовый отсек Там стояла приятная прохлада. Парсонсу, и мне надо было поставить все на боевой взвод и снять предохранители - я до сих пор храню их, как сувениры. Потом снова можно было любоваться освещенным луной океаном. Каждый был занят своим делом. Кто-то напевал «Сентиментальное путешествие» - самую популярную песенку августа 1945 года.
Люис. Командир дремал. Иногда и я покидал свое кресло, машину на курсе держал автопилот. Нашей основной целью была Хиросима, запасными - Кокура, и Нагасаки.
Ван Кирк. Погода должна была решить, какой из этих городов нам предстояло избрать для бомбежки.
Ферреби. Мы очень - удачно, с первого захода, вышли на цель. Я видел ее издалека, так, что моя задача была простой.
Неисон. Как только бомба отделилась, самолет развернулся градусов на 160, и резко пошел на снижение, чтобы набрать скорость. Все надели темные очки.
Дженнсон. Это ожидание было самым тревожным моментом полета. Я знал, что бомба будет падать 47 секунд, и начал считать в уме, но, когда дошел до 47, ничего не произошло. Потом я вспомнил, что ударной волне потребуется еще время, чтобы догнать нас, и, как раз тут-то она, и пришла.
Парсонс. Самолет встряхнуло так, будто прямо под ним разорвался зенитный снаряд.
Кэрон. Я делал снимки. Это было захватывающее зрелище - гриб пепельно-серого дыма с красной сердцевиной. Видно было, что там внутри все горит. Мне было приказано сосчитать пожары. Черт побери, я сразу же понял, что это немыслимо. Крутящаяся, кипящая мгла, похожая на лаву, закрыла весь город, и растекалась в стороны к подножию холмов.
Дженнсон. У меня прямо-таки перехватило дух. «Святой Иисус! - воскликнул я. - Если бы люди знали, что это будет за зрелище, мы могли бы продавать билеты по 100 тысяч долларов за штуку!»
Шупард. Все в этом облаке было, смертью. Вместе с дымом вверх летели, какие-то черные обломки. Один из нас сказал «Это души японцев возносятся на небо»
Безер. Да. в городе пылало все, что только могло гореть. «Ребята, вы только, что сбросили первую в истории атомную бомбу!» - раздался в микрофоне голос полковника Тиббетса. Я записывал все на пленку, но потом кто-то упрятал эти записи под замок, и вряд ли кому удалось их прослушать.
Кэрон. На обратном пути командир спросил меня, что я думаю о полете.
- Это похлестче, чем за четверть доллара съезжать на собственном заду с горы на Кони-Айленд, - пошутил я.
- Что ж, тогда я соберу с нас по четвертаку, когда мы сядем! - засмеялся полковник.
- Придется подождать до получки! - ответили мы хором.
Ван Кирк. Главная мысль была, конечно, о себе поскорее выбраться из всего этого, и вернуться целым.
Ферреби. Капитан первого ранга Парсонс, и я должны были составить рапорт, чтобы послать его президенту через Гуам.
Тиббетс. Никакие условные выражения, о которых было договорено, не годились, и мы решили передать телеграмму открытым текстом. Я не помню ее дословно, но там говорилось, что результаты бомбежки превосходят все ожидания.
Сомбардир Ферреби наводил перекрестие прицела на самый центр хиросимской дельты, на мост Айой. В отличие от всех других он имеет форму «Т» От середины главного моста под прямым углом отведен другой, так, как река Ота разделяется ниже на два рукава.
Эти-то два протока и омывают вытянутый клин, на котором теперь разбит Парк мира. А напротив, у моста Айой, оставлен в неприкосновенности остов здания с оголенным куполом, и пустыми глазницами окон - Атомный дом.
Памятник в центре парка задуман так, что человек, стоящий перед ним, как бы заглядывает в прошлое. Гигантское бетонное седло отделяет от взора сегодняшнюю Хиросиму. Под сводом виден лишь вечный огонь, полыхающий позади памятника, а еще дальше в струях горячего воздуха зыбко колышется, словно изгибается о г жара, оголенный купол Атомного дома.
Парк мира, 6 августа, 8 часов 15 минут утра. Недвижный, слепящий зной. Смолкли речи. Скорбно склонили головы люди перед памятником. Над безмолвной площадью неистовствует лишь хор цикад. Но вот глухо ударил бронзовый колокол, завыли заводские сирены. И разом взметнулись в небо сотни выпущенных на волю голубей.
6 августа, 8 часов 15 минут утра. Как жгуче солнце в тот день, и час, когда над этим самым местом всколыхнул огненный смерч! Никогда человеческое тело не бывает столь раскрыто, и беззащитно, как в эту самую знойную пору года. И нет часа более Многолюдного, чем этот.
«Выбор момента сделал тепловой эффект взрыва максимальным» - эта прочитанная в музее фраза по-особому доходит до сознания, когда августовским утром смотришь на Хиросиму с того места, над которым вспыхнула смертоносная молния.
Понимаешь тут, и другое. Пентагон не случайно избрал жертвой город, который, как в тарелке, лежит в речной дельте, с трех сторон окруженной горами. Это была мишень, как раз равная по форме, и размерам силе первой 20-килотонной бомбы. Это была цель, где бомба могла обратить в руины и трупы весь свой дьявольский заряд.
Атомный дом - это развалины довоенного выставочного павильона, которому выпало теперь самому служить экспонатом. Впрочем, сказать, что так выглядел центр Хиросимы после взрыва, было бы не точно. Сохранили не одну из множества руин, а единственный каменный остов, уцелевший среди пепла. Воскресить эту пустыню казалось немыслимо. А теперь так же трудно совместить ее макет в музее с цветущим городом, что раскинулся за окном. Каждый день перед Парком мира, и у моста Айой выстраиваются ряды экскурсионных автобусов. Люди едут в Хиросиму. Они видят современные здания, бульвары, проспекты.
Кажется, только спекшиеся стрелки найденных среди пепла часов напоминают о мгновении, когда смертоносная молния отпечатала на камне одного из мостов тени девяти пешеходов они сгорели, испарились, не успев даже упасть. Возрожденный из пепла 500-тысячный город самим собой словно утверждает мысль пусть лишь руины Атомного дома остаются здесь в напоминание о том, чего не должно повториться!
Впрочем, так ли это?
В предрассветный час по камням моста Айой скользят и другие, живые тени. Они появляются из переулка напротив, когда еще закрыт туристский павильон, пустынны стоянки экскурсионных автобусов, когда сквозной силуэт мемориальных развалин едва проступает на фоне неба.
Их путь лежит через Парк мира. Безмолвной вереницей проходят они мимо памятника, словно тени минувшего, - живые жертвы трагедии, для которых роковой миг растянулся на целых двадцать пять лет страданий.
Это не литературный образ, не метафора. Через дорогу от Атомного дома, вверх от моста Айой на полтора километра тянется незаживающий шрам Хиросимы. Первая мысль, что это отвалы строительного мусора. Вот-вот подойдет бульдозер, и сгребет все это на баржу, чтобы увезти прочь.
Подходишь ближе - видишь груды ржавого железа, пустых бутылок, связки старых газет, рваной обуви и другой рухляди. Блуждая среди них, вдруг убеждаешься, что свалка обитаема. За кучами хлама прячутся лачуги. Стены из старых ящиков, крыши из придавленных камнями обрывков толя, и битой черепицы. Запах гниющего мусора и нечистот. Безотрадные, какие-то скрюченные закоулки - как нарост после атомного ожога. Сюда свозят старье, и отбросы, и здесь же постепенно оседают осколки человеческих судеб, разбитых атомной трагедией.
Человек, побывавший в Хиросиме, знает, что в городе насчитывается сто тысяч «хибакуся» - людей, переживших взрыв. Каждому из них выдана регистрационная книжка с указанием, на, каком расстоянии от эпицентра он находился. Приезжие знают, что не числом прожитых лет, а вот этими метрами меряют теперь свой век коренные хиросимцы.
Однако со стороны страдания «хибакуся» невольно связываются в воображения с больничной койкой. Лишь при виде лачуг у моста Лйой осознаешь, что болезнь терзает их вкупе с нищетой, что чем сильнее недуг, тем теснее сплетается он с тяготами нужды.
Почему это происходит? Почему последним прибежищем людей, переживших атомный ад, оказалась смрадная трущоба? Почему они вынуждены доживать свои дни, как подонки общества?
Есть много причин.
Подорванное здоровье не позволяет этим людям иметь постоянную работу. Им не на кого, и не на, что опереться они потеряли близких, лишились имущества. Даже если у кого уцелели, какие-то сбережения, все давно ушло на врачей и лекарства. Ведь бесплатное лечение «хибакуся» ввели лишь в 1957 году - через двенадцать лет после взрыва. Год от года хорошеет Хиросима, давно уже не видно, и следа ран на ее лице, а шрам у моста Айой все еще не зажил.
Через дорогу от Атомного дома вдоль реки можно насчитать около шести тысяч лачуг. Сколько семей, сколько сирот ютятся в них? Этого не знает даже полиция. Ей известно зато, что в отличие от других трущоб здешние обитатели не имеют связи с преступным миром, среди них нет закоренелых бродяг, презирающих труд. Кому непосильна поденщина, перебиваются, как мусорщики, ветошники.
Тут, на задворках общества, статистика кончается биржей труда. Но и она показательна. Если на пять жителей Хиросимы приходится один «хибакуся», то на пять поденщиков - трое.
Все остальное призрачно, нереально, похоже на тяжелый бред, как, и сама «улица Айой», которой, формально говоря, вообще не существует. Как порождение кошмарного сна, она возникла и разрослась по ночам. Лачуги наспех сколачивают в темноте, чтобы не заметили городские власти. Единственное, что придает «улице Айой» какую-то легальность, это лечебные книжки «хибакуся» только в них официально признается само ее существование.
Три таких книжки лежат стопкой на старой доске. Рядом аккуратно расставлены выброшенные кем-то полуразбитые цветочные горшки с чахлыми растеньицами (жизнь остается жизнью!). Судя по номерам 153179, 153180, 153181 - книжки выписаны подряд.
- Через день приходит медсестра из госпиталя, делает уколы. Вот, и держим на виду, - равнодушно поясняет обладатель первой из них.
Перелистываю истрепанные страницы.
Имя, фамилия - Иосито Сиромото.
Возраст при взрыве - 37 лет.
Расстояние от эпицентра - 3 000 мэтров.
Нынешнее местожительство - улица Айой.
Жене, Цупеко Сиромото, было тогда тоже 37; сыну Сигеру - 2 года. Семья жила возле храма Каштон. Многим ли осчастливило ее судьбу соседство с богиней милосердия?
Быть в трех тысячах метров от центра катастрофы, чтобы после четверти века страданий оказаться в трехстах; обитать, как живые тени там, где люди, когда-то погибли мгновенно, отпечатав на камне свои силуэты.
Иосито Сиромото отвечает на вопросы односложно и безразлично. Лишь, когда речь заходит о сыне, глаза его вдруг гневно вспыхивают:
- Да, какое вам дело? Видите, нет его.
И разом смолкает, отвернувшись к стене.
Я ухожу с тяжелым сердцем. Нагромождение лачуг обрывается над рекой. Внизу под стать им, и их обитателям навечно улеглась на камни затопленная баржа. Дальше виднеется мост, а за ним с другой, непривычной стороны открывается глазам знакомый по открыткам оголенный купол Атомного дома.
Женщина в рукавицах и фартуке (во время разговора она рылась рядом в куче ржавого лома) догоняет меня.
- Простите, мне хотелось сказать. Я уже давно живу здесь, среди них. Поверьте, это красивого сердца люди. Но давно изверились. Вся ведь душа изранена. От расспросов одна боль.
Да, и о сыне старик умолчал неспроста. Парень больше года провалялся в атомном госпитале. А теперь устроился на автозавод и даже проверяться не ходит. Надо отпрашиваться, объяснять - вот, и скрывает, боится потерять место.
В газетах, если иной раз и напишут про «хабакуся», так все про тех, кто в больничных палатах. А ведь куда больше людей хотели бы оказаться на их месте, да не могут.
Есть у нее соседка по фамилии Ямате. Три года прожили, пока в первый раз поплакали вместе. Ходили с ней на поденщину, убирать мусор в Парке мира 470 иен в день, зато близко, и работа не так уж тяжелая.
Но недавно Ямате перешла на строчку. Платят там больше, да уж, какой из нее землекоп! Надрывается через силу, перестала лечиться. После укола надо день лежать, а ведь стройка не поденщина, там часа пропустить нельзя. Спросила подругу на, что ей деньги? Здоровье дороже!
Ямате призналась муж погиб при взрыве, а она на третий день после этого, 8 августа, родила девочку. Какие-то дальние родственники из Осака вырастили ее. Потому и пошла на стройку, что мечтает подарить дочери праздничное кимоно.
- Жалуется трудно скопить. - Женщина в фартуке смахивает слезу. - Но я-то знаю еще больше мучает ее другое. Порадуется ли девушка подарку, будет ли ей приятно напоминание о больной матери с хиросимской «улицы Айой»?
Таково это трехмерное, трехликое горе. Мало сказать, физические муки. Мало сказать, нищета. Они, «хибакуся», обречены еще, и на худшее быть словно кастой отверженных. Почему легла эта печать на людей, которым и так довелось перестрадать слишком много?
3 сентября 1945 года, на другой же день после капитуляции Японии, нахлынувшие в Токио иностранные журналисты услышали следующее:
- Все, кому выпало умереть, - умерли. И никто больше не страдает теперь от последствий взрывов в Хиросиме, и Нагасаки.
Это заявление сделал от имени американских военных властей генерал Томас Фэррел - заместитель начальника «Манхэттенского проекта», присланный во главе двенадцати специалистов обследовать результаты атомных бомбардировок.
С середины сентября 1945 года всякое упоминание о жертвах атомных взрывов вдруг исчезло со страниц газет, исчезло не на неделю, не на месяц, а на целых семь лет.
Клеймо «неприкасаемых» легло на четверть миллиона надломленных человеческих судеб. Они не могли открыто говорить о своих муках. Люди не могли публично выражать им сострадание, призывать помочь им.
«Хибакуся» стали запретной темой даже в литературе и искусстве. Всякий, дерзнувший коснуться се, подвергался репрессиям оккупационных властей. Единственной книгой, избежавшей цензуры заокеанских «ревнителей демократии», был сборник стихов хиросимской писательницы Синое Спода. А единственным местом, где стихи эти удалось напечатать без ведома американцев, оказалась городская тюрьма. Писательница уговорила знакомого надзирателя размножить рукопись в 150 экземплярах на тюремном печатном станке. Так дошли до читателей строки;
Где-то там, в небесах, опрокинули чашу яда.
На дымящийся город пролился он черным дождем.
Вскоре же после взрыва в Хиросиму прибыла киносъемочная группа во главе с известным режиссером Акира Ивасаки. Всю осень трудились операторы среди пепла, и стонов, а в декабре перебрались в Нагасаки.
Съемки уже подходили к концу, когда группа была вдруг арестована американской военной полицией и на транспортном самолете доставлена в Токио. Одновременно «эмпи» совершили налет на киностудию, обыскали дом Ивасаки. Все материалы к фильму были конфискованы. Режиссера заставили под присягой подтвердить, что нигде больше не осталось, и метра отснятой пленки.
Не раз еще потом оккупационные власти повторяли обыски, засылали на студию своих агентов. Но они так и не узнали, что Ивасаки, и его коллеги, рискуя жизнью, тайно отпечатали копню фильма и спрятали ее.
Только в 1952 году, когда с подписанием Сан-францисского договора формально прекратился оккупационный режим, документальные кадры были впервые показаны на экранах Японии, а еженедельник «Асахи гурафу» опубликовал фотоснимки, сделанные группой Ивасаки.
Страна впервые в полный голос заговорила о жертвах атомной трагедии, о том, как облегчить страдания «хабакуся» Однако действенная медицинская помощь пострадавшим запоздала еще больше.
С японскими врачами оккупационные власти поступили так же, как с кинематографистами. Поначалу не чинили препятствий. А к концу октября, когда исследования на месте были в основном завершены, и японские медики собрали обширный фактический материал, американцы конфисковали его.
По мнению историка Имабори, американцы осенью 1945 года умышленно использовали японских медиков для сбора научных данных на месте взрывов, так, как считали эти районы еще опасными из-за остаточной радиации.
Конфискованные истории болезни, как и документальные кинокадры, были отправлены за океан. Американские стратеги видели в Хиросиме не только удобную мишень, но, и опытное поле для дальнейшего совершенствования нового оружия.
Вместе с оккупационными войсками в Хиросиму прибыл персонал «Эй-би-си-си» - Комиссии по изучению последствий атомного взрыва. Поначалу многие из пострадавших обращались туда за помощью, пока не распознали под белыми халатами военные мундиры. Вот уже четверть века люди, маскирующиеся медиками, хладнокровно осматривают больных, берут на анализ кровь и спинномозговую жидкость, но не дают ни советов, ни лекарств их интересует естественный ход болезни, не искаженный лечением.
«Спите спокойно. Это не повторится» - написано на надгробной плите в центре Хиросимы. Их 240 тысяч - людей, к которым обращены клятвенные слова. Может ли человеческое воображение отчетливо представить эту шестизначную цифру?
Вокруг седловидной бетонной арки оставлена большая площадка, засыпанная речной галькой. Задумывался ли кто-нибудь, что лишь число этих мелких камешков дает представление о количестве имен, которые следовало бы написать на самой большой из могил на пашей планете?
Но есть еще одно место, память о котором для японского народа не менее священна, а значение которого в противоборстве атомному безумию не менее велико. Это скромная могила в рыбачьем поселке Яидзу, на которой написано одно-единственное имя Айкити Кубояма.
Здесь похоронен мученик с «Фукурю-мару». Рыбаков этой шхуны застиг в океане смертоносный пепел первой американской водородной бомбы-той, что была взорвана над островом Бикини 1 марта 1954 года.
В Яидзу мне удалось разыскать Иосио Мисаки - бывшего боцмана «Фукурю-мару» Мы беседовали в порту, к которому, и поныне тяготеет вся жизнь поселка. С вернувшихся из рейса судов выволакивали крючьями тунцовые туши и рядами складывали их на бетоне причала.
Тогда, рассказывал бывший боцман, тоже ходили за тунцами далеко в океан. На шхуне было 23 человека. Лов был неважный, и уже на обратном пути решили поставить сети в 90 милях от Бикини.
Взрыв услышали перед рассветом. Над океаном разнесся низкий могучий грохот. Он не походил на раскаты грома. Это был скорее шум грандиозного обвала будто за горизонтом обрушились небеса. Ясное с ночи небо заволоклось дымкой. А через три часа на шхуну посыпалось, что-то вроде тонкой рисовой муки.
Все это было так зловеще непохоже ни на одно из знакомых рыбакам стихийных бедствий, что они наскоро выбрали сети к повернули домой. До Яидзу было две недели пути. Уже в эти дни начали проявляться первые признаки болезни. Кожа покраснела и зудела, покрылась волдырями, как от ожогов. Все чаще донимали приступы тошноты.
Прямо с причала рыбаков увезли в госпиталь. Двадцать две жизни удалось спасти, хотя многие из них долгие месяцы мучились не меньше, чем покойный Кубояма.
На шхуне «Фукурю-мару» Кубояма бы? радистом. Сколько раз приходилось ему принимать призывы о помощи, слышать в эфире тревожные голоса людей, застигнутых буйной, слепой стихией величайшего из океанов!
Он выполнил долг до конца, самой своей смертью передав людям сигнал надвигающегося бедствия.
Его оборвавшаяся жизнь явилась грозным предостережением. Она напомнила, что Хиросима, и Нагасаки - это не только кошмар прошлого, не только достояние истории, что «пепел смерти» - ядовитое порождение ядерной гонки - угрожает людям и в дни мира. Она напомнила о мегасмертях, которыми могут обернуться лихорадочно накапливаемые мегатонны.
Люди оставили руины Атомного дома нетронутыми. Среди опаленных смертью стен давно уже вьется плющ, гнездятся птицы.
Год за годом все новые морщины бороздили эти израненные камни, как, и лица свидетелей атомного взрыва. Пусть нельзя разгладить следы невзгод на лицах хиросимцев, но нельзя и допустить, чтобы пережитое ими стерлось из памяти народов.
В Токио начали было поговаривать о том, чтобы вовсе снести Атомный дом. Развалины, дескать, обветшали, могут рухнуть. А расходовать деньги, чтобы предотвратить это, нет смысла.
Подобные суждения вызвали бурю.
В городскую управу хлынула лавина писем. В одном из них семь виднейших общественных деятелей страны во главе с физиком Хидэки Юкава предложили начать общенациональный сбор пожертвований на увековечение руин.
Сотни тысяч японцев откликнулись на этот призыв. Для восстановительных работ требовалось 40 миллионов иен, а собрано было 66 миллионов.
Некоторые из пострадавших, когда-то сетовали, что вид развалин в Парке мира мучает их тяжкими воспоминаниями. Однако на этот раз именно Ассоциация жертв атомного взрыва возглавила сбор пожертвований.
В ассоциацию входит «кружок Иосимати», объединяющий несколько десятков хиросимцев в возрасте 60 - 70 лет. Где было взять денег этим осиротевшим, измученным лучевой болезнью людям, которые перебиваются неведомо, как на случайные гроши? Чтобы внести свою долю, они стали продавать на улицах размноженную на ротаторе брошюру «Старость, и гнев», где каждый поведал о себе, о своей судьбе.
Тетушке Фуруя, как зовут ее другие члены «кружка Иосимати», 71 год. Она рассказывает, что послала премьер-министру две поразительно схожие фотографии, разделенные четвертью века уличный лазарет в Хиросиме и обожженные напалмом дети во вьетнамской деревне.
Отсветы вьетнамского пожара легли на скелет Атомного дома, умножив решимость людей увековечить эти руины. Возле оголенного купола, который всегда будет выситься над мостом Айой, теперь установлена каменная плита с надписью:
«Атомный дом. Развалины здания, над которым 6 августа 1945 года взорвалась в воздухе первая в истории атомная бомба. Эта единственная бомба погубила более двухсот тысяч человеческих жизней, и испепелила город в радиусе двух километров. Чтобы передать потомкам правду об этой трагедии в предостережение человечеству, на деньги, пожертвованные множеством миролюбивых людей внутри и вне Японии, проведена реставрация руин, дабы сохранить их на века»
На решетке, ограждающей каменный скелет, белеет объявление косметическая фирма «Сисейдо» проводит конкурс красоты «Мисс Хиросима»
Читаешь этот плакат, и думаешь устрой меж собой такое же состязание японские города, быть бы Хиросиме в числе первых красавиц. Ведь и впрямь не увидишь нынче следов пережитого на ее лице, умело прикрашенном косметикой рекламных огней.
Но есть день, когда неон новой Хиросимы меркнет, когда ярче него начинает пламенеть река Ота, словно превращаясь в поток раскаленных углей.
В ранних августовских сумерках люди молча собираются у воды. На крестовину из двух щепок каждый ставит зажженную свечу, прикрытую бумажным колпаком, и пускает ее вниз по течению. Таким обрядом японцы исстари отмечают «бон» - День по мгновения. Им стало теперь каждое 6 августа.
Сколько мыслей рождает эта огненная река, эти мириады фонариков, каждый из которых олицетворяет человеческую жизнь, оборванную атомным вихрем, как ветер задувает свечу! Их зыбкий свет ложится на мемориальные руины у моста Айой, и кажется, что они все еще раскалены пожарищем.
Пепел Хиросимы доныне горяч. Годовщину трагедии чтят не только те, кто понес в ней личные утраты. Из года в год 6 августа к Хиросиме сходятся со всех концов Японии Марши мира. Вместе с их участниками на берегах реки Ога зажигают поминальные фонарики, и посланцы зарубежных народов.
В 1955 году Всемирная ассамблея мира в Хельсинки призвала ежегодно отмечать повсюду 6 августа, как день борьбы за разоружение и запрещение ядерного оружия. Не только осиротевшие хиросимцы, не только их японские соотечественники - вся большая семья, имя которой человечество, повторяет в тот день клятву, высеченную на каменном надгробье «Спите спокойно, это не повторится!»
Xиросима - Москва. 1965 - 1970.
